«Но да сбудется слово, написанное в законе их: возненавидели Меня напрасно».
(Евангелие от Иоанна, 15:25).«Я чувствовал, что, прими я закон Христа, я останусь один, и мне может быть плохо, мне придется быть гонимым и плачущим, то самое, что сказал Христос. Прими закон человеческий — меня все одобрят, я буду спокоен, обеспечен, и к моим услугам все изощрения ума, чтобы успокоить мою совесть».
(Лев Толстой, «В чем моя вера?»).
Почему церковники так боялись — и, бесспорно, продолжают до сих пор страшно бояться! — Толстого?
В 1991 году советское издательство «Художественная литература» предисловием к сборнику, включившем в себя «Исповедь» и «В чем моя вера?» Льва Толстого, избрало статью Александра Меня «“Богословие” Льва Толстого и христианство». Священник русской православной церкви позволил себе процитировать современника Льва Николаевича, князя Сергея Трубецкого:
Говоря о Нагорной проповеди Иисусовой, которую Толстой считал стержнем Евангелия, Трубецкой справедливо указывал, что она едва ли может характеризоваться как чисто «этическая» проповедь. Он писал: «Не подлежит никакому сомнению, что Христос не принес никакого нового метафизического, философского учения. Но в то же время Он едва ли может быть признан «этиком» или «моралистом» в общепринятом смысле слова. Давно замечено, что отдельные нравственные правила Христа, хотя и не в такой идеальной полноте и чистоте, находились частью в учении еврейских учителей и пророков, частью в морали языческих философов».
Сущность христианства, сущность Евангелия — в тайне самой личности Иисуса Христа. Он не ищет истину, как другие мудрецы, а несет ее в самом Себе. «Это единственное в истории, — пишет Трубецкой, — соединение личного самосознания с богосознанием, которое мы находим только в Нем и которое составляет самое существо Его, не может быть объяснено влиянием Его среды».(Цитата приводится по изданию: «Л.Н.Толстой. Исповедь». Л. 1991).
Каково! Только вчитайтесь: «Не подлежит никакому сомнению, что Христос не принес никакого нового метафизического, философского учения». Это как же надо Бога не бояться и людей не стыдиться, чтобы заявлять такое!
Боясь утратить иллюзию своей власти над умами, люди вроде Сергея Трубецкого и Александра Меня готовы пожертвовать собственным спасением, изливая потоки грязи не только на писателя, но на саму Истину. И ведь кто, как не представители Церкви, смеющие называть себя именем Христовым, должны прежде всего помнить, что они не имеют права идти на компромисс с кем бы то ни было, отвергая учение Своего Учителя!
«Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром*? Или какое соучастие верного с неверным?» (2 Послание Коринфянам, 6:14-15).
Вот большая цитата из самой работы Толстого, «В чем моя вера?»:
На днях я шел в Боровицкие ворота; в воротах сидел старик, нищий-калека, обвязанный по ушам ветошкой. Я вынул кошелек, чтобы дать ему что-нибудь. В это время с горы из Кремля выбежал бравый молодой румяный малый, гренадер в казенном тулупе. Нищий, увидав солдата, испуганно вскочил и вприхромку побежал вниз к Александровскому саду. Гренадер погнался было за ним, но, не догнав, остановился и стал ругать нищего за то, что он не слышал запрещения и садился в воротах. Я подождал гренадера в воротах. Когда он поравнялся со мной, я спросил его: знает ли он грамоте?
— Знаю, а что? — Евангелие читал? — Читал. — А читал: «и кто накормит голодного?..» — Я сказал ему это место. Он знал его и выслушал. И я видел, что он смущен. Два прохожие остановились, слушая. Гренадеру, видно, больно было чувствовать, что он, отлично исполняя свою обязанность, — гоняя народ оттуда, откуда велено гонять, — вдруг оказался не прав. Он был смущен и, видимо, искал отговорки. Вдруг в умных черных глазах его блеснул свет, он повернулся ко мне боком, как бы уходя. — А воинский устав читал? — спросил он. Я сказал, что не читал. — Так и не говори, — сказал гренадер, тряхнув победоносно головой, и, запахнув тулуп, молодецки пошел к своему месту.
Это был единственный человек во всей моей жизни, строго логически разрешивший тот вечный вопрос, который при нашем общественном строе стоял передо мной и стоит перед каждым человеком, называющим себя христианином.
Напрасно говорят, что учение христианское касается личного спасения, а не касается вопросов общих, государственных. Это только смелое и голословное утверждение самой очевидной неправды, которая разрушается при первой серьезной мысли об этом. Хорошо, я не буду противиться злу, подставлю щеку, как частный человек, говорю я себе, но идет неприятель или угнетают народы, и меня призывают участвовать в борьбе со злыми — идти убивать их. И мне неизбежно решить вопрос: в чем служение Богу и в чем служение «тогу».** Идти ли на войну, или не идти? Я — мужик, меня выбирают в старшины, судьи, в присяжные, заставляют присягать, судить, наказывать — что мне делать? Опять я должен выбирать между законом Бога и законом человеческим. Я — монах, живу в монастыре, мужики отняли наш покос, меня посылают участвовать в борьбе со злыми — просить в суде на мужиков. Опять я должен выбрать. Ни один человек не может уйти от решения этого вопроса. Я не говорю yжe о нашем сословии, деятельность которого почти вся состоит в противлении злым: военные, судейские, администраторы, но нет того частного, самого скромного человека, которому бы не предстояло это решение между служением Богу, исполнением его заповедей, или служением «тогу», государственным учреждениям. Личная моя жизнь переплетена с общей государственной, а государственная требует от меня нехристианской деятельности, прямо противной заповеди Христа. Теперь с общей воинской повинностью и участием всех в суде в качестве присяжных, дилемма эта с поразительной резкостью поставлена перед всеми. Всякий человек должен взять орудие убийства: ружье, нож, и если не убить, то зарядить ружье и отточить нож, то есть быть готовым на убийство. Каждый гражданин должен прийти в суд и быть участником суда и наказаний, то есть каждый должен отречься от заповеди Христа непротивления злому не словом только, но делом.
Вопрос гренадера: Евангелие или воинский устав? закон Божий или закон человеческий? — теперь стоит и при Самуиле стоял перед человечеством. Он стоял и перед самим Христом и перед учениками его. Стоит и перед теми, которые теперь хотят быть христианами, стоял и передо мной.
Этот вопрос не однажды в жизни встает перед каждым человеком. Стоя на распутье, мы гадаем: какую дорогу избрать? Выбор бывает нелегким, но уйти от него нельзя. Важно понимать: за меня его никто не сделает. Вот как решили проблему ученики Христа — настоящие Его ученики, а не те, кто себя только так называет.
Сказал же и к ученикам Своим: один человек был богат и имел управителя, на которого донесено было ему, что расточает имение его; и, призвав его, сказал ему: что это я слышу о тебе? дай отчет в управлении твоем, ибо ты не можешь более управлять.
Тогда управитель сказал сам в себе: что мне делать? господин мой отнимает у меня управление домом; копать не могу, просить стыжусь; знаю, что сделать, чтобы приняли меня в домы свои, когда отставлен буду от управления домом. И, призвав должников господина своего, каждого порознь, сказал первому: сколько ты должен господину моему? Он сказал: сто мер масла. И сказал ему: возьми твою расписку и садись скорее, напиши: пятьдесят. Потом другому сказал: а ты сколько должен? Он отвечал: сто мер пшеницы. И сказал ему: возьми твою расписку и напиши: восемьдесят.
И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил; ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде. И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители.
Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом.
Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам истинное?
И если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?
Никакой слуга не может служить двум господам, ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.
Слышали все это и фарисеи, которые были сребролюбивы, и они смеялись над Ним.
Он сказал им: вы выказываете себя праведниками пред людьми, но Бог знает сердца ваши, ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом.
Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него. Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет.
Солдат не решился «приобрести себе друзей богатством неправедным» — безжалостно прогнал нищего. Похвала караульного начальника или страх перед ним оказались для него важнее вопроса его собственного спасения. Впрочем, судя по его находчивому ответу Толстому, солдатом руководило вовсе не желание выслужиться, и даже не страх, а стремление утвердить собственную правоту: он не смог заставить себя согласиться со справедливым упреком прохожего, а предпочел остаться сам себе господином. Тем самым этот воин сам себя прогнал от Царствия небесного, которое было так близко от него.
Отсюда, из этой притчи, в языки многих народов мира прочно вошло слово «маммона» или «мамона». Слово это не греческое, а арамейское, причем зачастую толкуется как «богатство», хотя первоначальное значение его было гораздо шире. Это однокоренное слово с «амен» или «аминь», что означает «верно». В арабском языке «аль-мамун» значит, «тот, кому доверено», «тот, на кого можно положиться». Так, сыновья халифа Харуна ар-Рашида, чье имя означает «ведомый праведным или правильным путем», носили прозвища Аль-Мамун и Аль-Амин («верный»).Точный перевод слова «мамона»: «вверенное» или «доверенное», и совсем не обязательно деньги или какое-то богатство. Например, пограничник, заступая в наряд, охраняет ту же самую «мамону»: ему доверена охрана государственной границы от посягательств врага. Если он не выстрелит в нарушителя, он нарушит закон своего государства. Выстрелит — нарушит другой закон, закон Христов. Вот так: «ибо что высоко у людей, то мерзость пред Богом». И это не шутки. Человеку жизненно важно определить: стрелять ли в другого человека, как того требует от тебя общество, и получить за это медаль и похвалу от людей, или же не стрелять, что будет неизбежно означать «выстрел» по устоявшимся ценностям этого самого общества. И беда в том, что решать предстоит каждому для себя лично, ведь всем тем геббельсам, кричащим, что они будут думать за других, в присутствии Высшего Судии все равно надлежит умолкнуть. Каждому предстоит дать ответ за себя.
«Выстрелил» Толстой по официальной Церкви и по государству — и был наказан за это. Как и предвидел Лев Николаевич, на него набросилось множество цепных псов, чутко берегущих свою «мамону». Но он был готов к этому, он знал, на что шел, когда поднимал свой крест. Ведь обнародование его взглядов должно было послужить, ни много ни мало, смертным приговором церковникам. «В чем моя вера?» в случае издания в России неминуемо раскрыла бы глаза миллионам людей на церковь и государство. Но власти, не желавшие и слышать о реформах, предпочли запретить Толстого и ввергнуть страну в пламя насилия. Вешать, расстреливать и отлучать казалось им проще, чем обсуждать вообще что-либо. Кстати, говоря о современной Толстому России, нужно понимать, что это было государство, в котором, например, учителя гимназии расстреляли за пощечину губернатору. Вот как власть и Церковь понимали заповедь Христа: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».
Легкой жизни Христос никому не обещал: ни совести России, Льву Толстому; ни гренадеру, охранявшему вход в московский Кремль от нищих. Он и нам ее не обещает, если мы решимся Ему последовать. Однако кто знает Христа, согласится, что без Него нет жизни вообще. Признать, что Христос прав, значит, прежде всего, согласиться с Его учением. Каково же Его учение? На первый взгляд, оно совершенно невыносимо. Слова Христа проникают в каждого человека до глубины души, и свет, которым наши души озаряются при чтении Нагорной проповеди, отражает весьма неприглядную картину: мы совсем не такие, какими себя считали и какими хотели бы выглядеть. Каждая частичка нашей плоти вопиет против простых слов Спасителя: «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».
Здесь нас поджидает суровое испытание. Бог в Своей великой мудрости не всегда спешит судить людей. Он дает всем время покаяться, обратиться от своих злых дел. Нам же это может показаться несправедливым. Как же так? Неужели же всех тех, кто в угоду своей «мамоне» кинулся травить Льва Толстого, не постигла горькая участь? По нашим человеческим понятиям все эти мерзавцы, не достойные счищать грязь с сапог Великого Праведника, должны были быть поражены на месте! Как же это их громом не убило?! Но здесь мы не должны переходить пределов, установленных Богом в Своей власти. В отличие от описания Бога в Коране, где Он всячески поощряет верующих выступать в Его защиту, Бог в Библии постоянно называет право мстить Своим суверенным правом. Мы вправе обращаться к Создателю за любого рода помощью, и вправе просить Его отомстить за нас; но, даже заступаясь за правду, мы не вправе мстить сами, какой бы праведной нам не казалась наша цель. Можем быть уверены, что всякий, поднимающий голос против Истины, неизбежно разделит участь тех, кто некогда травил Христа. Таков удел всех, кто сиюминутную мишуру предпочитает вечной жизни с Богом. Для нас же важно, чтобы блеск этой мишуры не заслонил от нас ценностей вечных. Ненависть к гонителям Толстого, это не что иное, как одно из препятствий на пути праведности.
Вдумываясь в заповеди, которые Христос предложил народу, вполне можно посчитать их практически не выполнимыми. Так уж устроен окружающий нас мир, что слова Иисуса, несмотря на их очевидную правильность, кажутся абсолютно несовместимыми с реальной жизнью. Мы склонны считать, что если кто-то и в состоянии отвечать таким требованиям, то только не мы. Тем не менее, Христос идет еще дальше. Предугадывая нашу реакцию на Его учение, Он предупреждает, что заповеди Его не тяжки . «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Евангелие от Матфея, 11:28-30).
Проверить, прав ли Христос, можно лишь одним способом: поверить Ему. Лев Толстой рискнул довериться, он поверил Христу. В результате мы получили его «Воскресение», «Во что я верю?», «Хаджи-Мурат», и многие другие книги, которые носят точное название: непреходящие ценности. Даже если слова Христа противоречат всему тому, чему нас учат, к чему мы привыкли — они все равно стоят того, чтобы в них поверить. И тот, кто поверит Христу, уже никогда не будет таким, каким был прежде.
Сущность христианства, сущность Евангелия — не в тайне самой личности Иисуса Христа, как утверждал Сергей Трубецкой. Сущность Евангелия, то есть, Благой Вести — в ней самой. Она заключается в словах Иисуса Христа и в словах людей, бывших Его учениками и свидетелями. Иисус Христос, предстающий на страницах Нового Завета — подлинный. Каждому, кто хочет понять эту «тайну», нужно просто-напросто читать Евангелие. Никого не слушать, а просто читать непредвзято. Как однажды решился его для себя прочитать Лев Николаевич Толстой.
Примечания:
* — «Христос», это греческий перевод ветхозаветного понятия «мессия»: «помазанный», «посланный». «Велиал» («велиар») — «никчемный», «негодный», например, о чем-то безнадежно испорченном.
** — «ничто», «пустота». Толстой имеет в виду 1 Царств 12:21: «…и не обращайтесь вслед ничтожных богов, которые не принесут пользы и не избавят; ибо они — ничто». Дословный перевод: «Не идите вслед ничему, ибо оно — ничто».
«Бог говорит просто: не делайте друг другу зла — не будет зла».
(Лев Толстой. «В чем моя вера?»)