Садриддин Айни
В эмирской Бухаре у гробницы Бахауддина Накшбанда [1] ежегодно устраивалось народное гулянье, длившееся с 22 апреля по 22 мая. Два дня в неделю, по вторникам и средам, на это гулянье отправлялись мужчины, а по четвергам и пятницам — женщины. Это гулянье называлось «Алая роза», потому что совпадало с первым цветением роз.
Из деревень население съезжалось сюда на своих лошадях, а горожане приезжали на извозчиках или на наемных арбах. Это была самая оживленная и горячая пора для извозчиков. На дороге от Бухары до гробницы Бахауддина извозом занимались хозяева ослов, сдававшие их внаем, и арбакеши [2].
Хозяева ослов делились на две группы. Одна из них находилась на извозчичьей бирже Мазар [3], у городских ворот. Здесь хозяева, получив плату вперед, сдавали ослов седокам. Седоки из города, доехав до места, отдавали ослов другой группе хозяев, а те, снова получив плату вперед, сдавали ослов новым седокам, направлявшимся в город, и ослы опять возвращались на биржу Мазар, к прежним хозяевам.
Арбакеши крытых наемных арб набирали в дни гулянки как можно больше седоков, сколько могло поместиться в такой арбе, и обычно брали с них плату за проезд где-нибудь в пути, не доезжая до конечной остановки. Такая предосторожность не была лишней: весьма часто пассажиры, доехав до конца и пользуясь толчеей, исчезали в толпе, не рассчитавшись с возницей.
В одну из таких сред пять мулл [4], не из очень знатных, но все же известных мулл Бухары, возвращаясь от гробницы Бахауддина, подошли к извозчичьей бирже и, не договариваясь о плате за проезд, уселись на переднем месте арбы, покрытой красивым расписным верхом, в которую была впряжена сильная лошадь, разукрашенная бубенцами и помпонами.
Арбакеш хотел договориться о плате, но муллы сказали:
— Сколько с других возьмешь, столько и мы дадим.
— На переднем месте дороже. Вам придется в полтора раза больше платить, чем тем, кто сядет за вами.
— Мы сами тоже не розня остальным. Не понимаешь этого, что ли? Надо отличать нас от простого люда, — сказал один из мулл. — Должен знать, что мы, муллы, из пяти ежедневных молитв ни одной не пропускаем, а сверх того еще молимся за всех правоверных мусульман. И сюда, к гробнице святого Бахауддина Накшбанда, мы приезжали не для гулянья, как другие, а на богомолье. Если ты запросишь с нас, как с простых ездоков, — это оскорбление для нас.
Арбакеш поневоле согласился уравнять плату за проезд мулл на передних местах с платой других седоков, на местах менее удобных.
Он посадил на арбу еще пятерых, сторговавшись по теньге [5] с человека, и сидел, поджидая, не подойдут ли еще седоки. Но муллы потребовали отправления.
— Лошадь у меня сильная, сытая, — ответил арбакеш, — я всегда беру двенадцать человек. Если хотите, чтобы я ехал с десятью, приплатите еще две теньги.
— Из-за двух тенег не задерживай нас, — ответил кто-то из мулл. — Посадишь еще двоих, станет тесно; пока доедем до города, ноги совсем онемеют. По нашим молитвам бог из неисчерпаемой сокровищницы своих милостей за эти две теньги воздаст тебе четыре.
Арбакеш понял, что этих «упрямых лодырей» не переспоришь, и, решив поскорей отделаться от назойливых седоков, погнал лошадь вперед. Вскоре его арба по дороге к городу перегнала и другие арбы, и всадников на ослах, и даже ехавших верхами. Седоки на ней не запылились, как другие, и быстро доехали до Джугиханы под Бухарой.
Здесь арбакеш придержал лошадь и, согласно обычаю, потребовал с седоков расчета за проезд. Пять человек, сидящих позади, сразу же вынули каждый по теньге и вручили арбакешу.
Но муллы, пошептавшись, долго шарили по карманам, вытаскивали медные гроши, подсчитывали и, насчитав по полтеньги с человека, дали арбакешу всего две с половиной теньги за пятерых.
Арбакеш, ожидая остальные деньги, сидел боком в седле, повернувшись к муллам. Увидев наполненную медными грошами пригоршню муллы, он протянул свою тюбетейку и попросил насыпать деньги туда.
Мулла высыпал, но арбакеш, приметив, что денег маловато, спросил:
— Сколько здесь, сударь?
— Сто шестьдесят грошей, это равняется двум с половиной теньгам полноценной чеканки благородной Бухары, — ответил мулла.
— Это за сколько человек?
— За пятерых.
— А разве мы не договорились по теньге с человека?
— В книгах сказано: «Аль-каулю биля-ль-амали ля й'та-бару!» — ответил мулла.
— Я таких слов не понимаю, сударь. Скажите-ка по-таджикски.
— То есть, например, слово без действия, то есть, например, сказанное без поступка, недействительно,— растолковал мулла свою мудреную арабскую фразу.
— Ничего не понимаю. Я не уроки учу с вами, мне эти слова слушать незачем. Расплачивайтесь скорей, время проходит. Некогда мне попусту здесь стоять. Не отрывайте меня от работы, я человек бедный, судари!
— Здесь все,— заявил другой мулла.— Маловато, но считай, что мы в расчете. А мы помолимся за тебя и за твое семейство.
— Моим детям и жене хлеб нужней, чем молитвы. Не тяните — время идет. Рассчитывайтесь скорей!
— Эй!.. Что он там говорит, этот неуч? Он сомневается в молитвах, этот богоотступник? — воскликнул другой мулла и заявил арбакешу: — Хочешь — бери, не хочешь — не бери, больше денег у нас для тебя нет.
— Не брать так не брать, — ответил арбакеш и протянул тюбетейку с медяками муллам. — Если бы я дожидался денег от ваших молитв, мы бы давно сдохли с голоду. Да будут мои услуги вам на поминовение моих покойных родителей. Заберите свои гроши, это вам на халву, и убирайтесь прочь с арбы, мне некогда.
— Что он говорит, этот безбожник? — воскликнул один из мулл. — Он опять сомневается в силе молитвы? Ты нас ругаешь? С арбы мы не сойдем, а тебя вместе с твоей арбой отведем к верховному судье — убежищу шариата [6] — и расскажем о твоей ругани. Давай вези нас скорей!
Арбакеш, до этого сдерживавшийся, услышав клевету, возмутился бесстыдством мулл, вытряхнул медяки на дорогу и крикнул муллам:
— Убирайтесь прочь с арбы, а не то я вас вышвырну, как эти гроши!
Тогда один из мулл заявил:
— Нет никакого сомнения: этот арбакеш неверный. Надо его связать, избить и доставить к верховному судье.
Он повернулся к сидевшим на арбе остальным пяти попутчикам:
— Ребята, помогите нам и пойдемте с нами к верховному судье, там подтвердите богоотступничество арбакеша, приобщитесь к богоугодному делу.
Но попутчики не захотели вмешиваться в скандал, молча спрыгнули с арбы и ушли в ближние переулки. А арбакеш, заткнув свою плетку за пояс, встал во весь рост и крикнул:
— Еще мать не родила человека, который меня свяжет! — и, шагнув с оглобли в арбу, одного за другим выбросил мулл на дорогу.
После этого он погнал лошадь к извозчичьей бирже.
Об этом происшествии рассказал нам Хаджи-махдум [7] в день происшествия. Он случайно узнал о нем от одного из пяти седоков не захотевших стать свидетелями. От него же он узнал, что этот арбакеш с извозчичьей биржи Файзабада. Любитель происшествий, Хаджи-махдум не поленился пойти туда, нашел арбакеша и расспросил обо всем случившемся. Арбакеш знал одного из этих пяти мулл — это был Джунбуль-махдум. Хаджи-махдум прямо с биржи пошел в медресе Диван-беги, в келью Джунбуля. Там он услышал то же самое. Все три рассказа совпадали, подтверждая подлинность происшествия.
У Джунбуля Хаджи-махдум узнал имена остальных мулл. Это были Абдуррахман Рафтор, Киём-махдум [8], Кори Самэ и Мухтар-ходжа.
Джунбуль-махдуму в то время было лет около тридцати пяти. Высокого роста, с тонким худым станом, он напоминал стебель кукурузы, но желтоватое, худое, длинное лицо сильно смахивало на морду шакала. Это сходство подчеркивали белесые брови и узенькие глазки, лишенные ресниц. Веснушки щедро усыпали его лоб и нос, — этим он отличался от шакала. Реденькая бородка на остреньком подбородке напоминала клок рыжей шерсти на бродячей кошке.
Главным его занятием было ростовщичество; он ссужал деньги под проценты лабазникам Мучного базара, а также обитателям келий в медресе [9] Диван-беги [10], где и сам жил.
Джунбуль считался окончившим учение в бухарском медресе, но остался малограмотным. В религиозных вопросах он разбирался очень слабо, но этот ханжа держался так, будто без него ислам погибнет.
Абдуррахман Рафтор, сорокалетний маленький толстенький человечек, каких в Бухаре называли «кругляшок», ходил так, что каждая часть его тела двигалась как бы сама по себе, и, когда он шел, его можно было принять за пьяного. За эту походку бухарцы прозвали его Рафтор, что означает «поступь».
Абдуррахман Рафтор, благочестивый богатый мулла, получал большой доход от нескольких келий в медресе Кукельташ, а также от торговых помещений, которых у него тоже было несколько. Не довольствуясь этим, он занимался еще перепродажей келий и ростовщичеством.
Он числился преподавателем, но вместо преподавания обычно сидел в медресе Кукельташ и разглагольствовал на богословские темы или рассказывал благочестивые притчи о чудесах.
Его приятель Киём-махдум был повыше его ростом. В фанатизме он не уступал Абдуррахману. Оба они были завсегдатаями заумных богословских диспутов, где, ни в чем толком не разбираясь, Киём-махдум кричал громче всех. Он тоже владел несколькими кельями в медресе Кукельташ [11].
Ни торговля кельями в этом медресе, ни раздача аренд, ни распределение доходов от аренд не обходились без участия этих двух дружков; любые сделки считались совершенными правильно и законно лишь после их одобрения.
Кори Самэ уже описан в предыдущей книге «Бухары», а Мухтар-ходжа, старейший бухарский преподаватель, тоже владел несколькими кельями в Кукельташе. Среднего роста, средней полноты, длиннобородый, смуглолицый, своими большими черными глазами напоминавший араба, Мухтар-ходжа был прозван «черноволосым стариком»: ему было далеко за шестьдесят лет, но в бороде седина еще не показалась.
Внешне он держался скромно, спокойно, никогда не претендовал на богословский авторитет. Даже в ответ на заносчивость и притязания своего сына, считавшего себя выше отца по происхождению и более достойным почета по учености, отец, улыбаясь, отмалчивался. Все удивились, как такой мягкий, обходительный человек мог затеять спор с арбакешем.
Хаджи-махдум рассказал нам, что муллы, поскандалившие с арбакешем, решили потащить его в судилище, объявить богоотступником, доказать это и добиться приказа на казнь.
Может показаться невероятным, что один арбакеш решился выступить против пяти мулл в то время, когда муллы безнаказанно самочинствовали по всей Бухаре, являлись оплотом эмирской власти, оправдывали любой безнравственный поступок эмира [12], покрывали всякое беззаконие и насилие ссылками на шариат.
Но в Бухаре существовало также сообщество конюхов и арбакешей, порядки в котором были значительно свободолюбивее, чем в других ремесленных объединениях [13]. А конюхи и арбакеши Файзабада своей смелостью, своеволием, непримиримостью и свободолюбием превосходили остальных конюхов Бухары.
Покойный председатель Президиума Верховного Совета Узбекистана Юлдаш Ахунбабаев до Октябрьской революции некоторое время работал арбакешем у андижанского купца, который вел торговые дела с Ферганой и Кашгаром. Однажды между купцом и Ахунбабаевым возник спор из-за жалованья. Купец решил использовать свои связи с царской полицией, обвинить непокорного арбакеша в политической неблагонадежности и сослать в Сибирь. Однако Ахунбабаев проведал о замыслах купца и сбежал в Бухару, где устроился среди файзабадских арбакешей.
По договоренности между эмиром и царским правительством, эмир обязался арестовывать беглецов, подданных России, и передавать их ее политическому агенту. Если беглец обвинялся в политическом преступлении, скрывавшие его бухарские подданные тоже подвергались тяжкому наказанию. Несмотря на это, файзабадские арбакеши не побоялись эмирской кары и несколько лет скрывали Ахунбабаева у себя, работая вместе с ним. Об этом в 1936 году сам Ахунбабаев рассказал мне [14].
Примечания:
1. Бахауддин Накшбанд (1318—1389) — бухарский мистик, считающийся основателем и руководителем суфийского ордена накшбанди. В пропагандистских целях среди мусульман и особенно в среде послушников суфийских орденов (муридов) распространялось много рассказов, возвеличивавших этого шейха. Могила Бахауддина, находящаяся близ Бухары, являлась местом религиозного паломничества мусульман. Культ Бахауддина Накшбанда неизменно служил целям укрепления и обожествления эксплуататорской власти бухарских эмиров.
2. Арбакеш — возница арбы, принятого в Средней Азии вида повозки или телеги, обычно двухколесной.
3. Мазар (буквально — «место посещения») — гробница, могила с возведенным над ней сооружением, мавзолей.
4. Мулло (мулла) — мусульманское духовное лицо; также звание лица, получившего образование в медресе, вообще грамотного человека; употребляется и как часть имени.
5. Теньга (танга) — бухарская серебряная монета, равнявшаяся 15 копейкам. Одна теньга содержала 60 медных пулов (в одной копейке 4 пула).
6. Убежище шариата (шариат панох) — официальный титул кази-каляна, то есть верховного судьи Бухары. Казихана (козихона) — судилище. Шариат — мусульманское законодательство.
7. Ходжа — титул лиц, ведущих свою родословную от одного из трех первых арабских государей — халифов (Абу-Бекра, Омара, Османа, правивших последовательно в 632—656 гг.), почитаемых в исламе. В Средней Азии были целые селения, заселенные такими «потомками». Часто потомками одного и того же халифа называют себя мусульмане разных национальностей. Пользуясь рядом привилегий как духовные лица, ходжи иногда захватывали и политическую власть, являлись крупными феодалами. Среди ходжей, однако, в XIX веке было немало и бедняков.
Махдум — сын мусульманского духовного лица или судьи, попович; употреблялось также как уважительное обращение или прозвище.
8. Об этих богословах, как отмечает С. Айни, он уже писал в главе «Микробы» своей третьей книги «Воспоминаний».
9. Медресе (мадраса) — мусульманская богословская школа, своего рода семинария.
10. Диван-беги (девонбеги) — тринадцатый чин «табели о рангах» Бухарского ханства в восходящем порядке и чиновник по финансовой части, ведавший приходо-расходными статьями казны ханства и эмира (в Бухаре казна государства и эмира не была разделена). Диван-беги также назывались в Бухаре медресе и водоем (хауз).
11. Кукельташ (Кукельдаш) — одно из крупнейших медресе Бухары, имевшее значительные вакуфные имущества. Построено в XVI веке Кулбобо Кукельдашем — одним из влиятельных сановников Абдуллы-хана (1557—1598). Вакф (араб., иначе — вакуф) — движимое и недвижимое имущество, все, что может приносить доход, подаренное мусульманским религиозным организациям с «благотворительной целью». По шариату вакуфные имущества пользовались исключительными привилегиями. Они освобождались от всех государственных сборов и повинностей, конфискаций и иных посягательств. Право вакфа юридически закрепляло за мусульманской церковью ее положение как крупного собственника и феодала. Оно разрешало также мусульманскому духовенству поддерживать на вакуфных землях самые варварские формы эксплуатации работавших на них крестьян.
12. Эмир — повелитель, начальник, князь. Здесь имеются в виду эмиры Бухарского ханства, неограниченные феодальные деспоты, правившие на территории нынешнего Таджикистана и части Узбекистана. Власть последнего бухарского эмира, Алим-хана, была уничтожена восставшим народом Бухары при помощи советских войск в ночь с 1 на 2 сентября 1920 года.
13. Об этом см. главу «Ремесленные цехи в эмирской Бухаре» третьей книги «Воспоминаний», а также главу первую второй части романа С. Айни «Рабы».
14. С. Айни добавляет также, что о переданном им здесь случае из жизни Юлдаша Ахунбабаева он слышал и от девяностолетнего файзабадца Атабая Саидова, живущего в Сталинабаде.