Сэр Уильям Мьюир
ИЗБРАНИЕ АЛИ.
35-36 г. хиджры / 656 г. от р. Х.
Внезапная перемена чувств.
СО смертью халифа, его родственники, а также те, кто пытался защитить его, сошли со сцены. Город был объят ужасом. Арабы вряд ли предвидели такой трагический конец. Многие, кто приветствовал мятежников, а то и присоединялся к ним, после свершения их злого дела отшатнулись в сторону. Родня убитого халифа бежала в Мекку, поклявшись отомстить. Один из жителей Медины, бережно завернув отсеченные персты Найлы в окровавленную рубаху Османа — говорящие сами за себя свидетельства злодеяния — отвез их в Дамаск и положил к ногам Муавии.
Али избран халифом, 24 xii 35, 23 июня, 656.
Несколько дней в Медине царила анархия. Мерзавцы овладели всем городом. Особенно отличились в эти первые дни террора египтяне: даже молитвы в мечети возглавлялись их главарем. Немногие из жителей города отваживались приходить на собрания. В конце концов, на пятый день безвластия, мятежники настояли, чтобы до их отъезда из Медины жители выбрали нового халифа, и империя обрела свое обычное состояние. Али, трясясь от страха перед тяжким бременем, которое неизбежно должно было лечь на плечи преемника Османа, попытался уйти в сторону и предложил принести присягу Талхе или Аз-Зубейру. Но под конец, под нажимом своих друзей и под угрозами со стороны повстанцев, сдался. Итак, спустя шесть дней после случившейся трагедии, Али торжественно принес обет править «согласно Книге Господа» и принял почести, предназначенные халифу. Аз-Зубейр и Талха стали первыми, признавшими его власть. Позже они заявили, что дали ему клятву против своей воли, из страха перед заговорщиками. Народ в своей массе последовал их примеру. Были и исключения, но Али был к таким снисходителен и не стал требовать принесения клятвы ему на верность от приверженцев прежнего халифа. Мятежники же, оказав формальное почтение новому повелителю, подались восвояси, чтобы побыстрее рассказать историю своего похода у себя в Аль-Куфе, Аль-Басре и Фустате.
Склоняется покарать негодяев.
Путь Али не был усеян розами. Дома ли, или за пределами Аравии, повсюду его ждала тяжелая работа. Дни его полнились заботами. К продолжающемуся соперничеству между корейшитами и бедуинами добавились требования отомстить подлым мятежникам. Кровавая измена сильно ослабила узы, скреплявшие арабское общество, и с законно избранной властью люди теперь мало считались. Банды кочевников, издалека почуявшие запах наживы, роились в окрестностях города. Воодушевленные тем, что городское население утратило бразды правления над ними, бедуины отказывались оставить Медину в покое. [1] Многие требовали от Али подтвердить непреклонность закона и покарать тех, кто запятнал свои руки кровью Османа. На этом настаивали даже Талха и Аз-Зубейр, слишком поздно осознавшие всю пагубность свершившегося на их глазах злодеяния, которому сами же почти никак не пытались воспрепятствовать. «Братья мои, — отвечал Али, — мне не безразличны ваши требования, но здесь я бессилен. Дикие кочевники и отбившиеся от рук рабы все равно пойдут своим путем. Что это, как не вспышка их языческого характера, что сдерживался так долго? Это временное возвращение к дням отступничества, работа сатаны! Сейчас они нам неподвластны. Но подождите, и Господь направит нас!» Эта склонность к ожиданию, к колебаниям, служила символом всей жизни Али. Ему уже стукнуло пятьдесят, и, несмотря на храбрость, отличавшую его в былые годы, Али давно превратился в тучного медлительного человека. Он любил покой; хотя порой Али и проявлял упорство и своеволие, лучше всего четвертого по счету халифа характеризовало убеждение, что дела, предоставленные самим себе, непременно пойдут на лад.
Корейшиты встревожены.
Корейшиты были встревожены создавшейся обстановкой. Восстание, первоначально направленное против нечестивого правления Османа, принимало слишком широкий размах. Бедуинам надоел контроль со стороны корейшитов; то, что случилось с семейством Омейядов, вынужденным бежать из Медины, в любой момент могло статься и со всеми корейшитами. Однако Али, хотя и называл деяния мятежников самой настоящей изменой, не предпринимал никаких шагов к их наказанию. Он лишь тянул время. Если бы он сразу решил энергично преследовать злоумышленников, халифа, без сомнения, поддержали бы и душой, и сердцем, все лидеры и знать ислама. Но он предоставил кораблю власти самому дрейфовать по волнам, и нерешительность халифа очень быстро занесла это судно в губительный водоворот восстания.
Али собирается сместить Муавию в Сирии,
Другим неотложным делом было утверждение в должности наместников, либо их смещение. Здесь Али не стал слушать своих друзей, проявив себя достаточно своевольным и безрассудным. Когда Ибн Аль-Аббас возвратился из паломничества в святую Мекку, он увидел, что Аль-Могира весьма мудро уговаривает Али оставить наместников на их местах, хотя бы до тех пор, пока вся страна не признает его права на трон. Но Али не послушал его. Тогда и Ибн Аль-Аббас попытался убедить халифа: «В любом случае, сказал он, — не трогай хотя бы Муавию: его туда назначил Омар, а не Осман; за ним вся Сирия готова последовать куда угодно». Стоило прислушаться к этому совету, последовавшему со стороны столь близкого родственника. Но новый халиф, с его генетической ненавистью к линии Омейядов, резко ответил: «Ну, нет! Я не утвержу его даже на один день!» «Если ты его снимешь, — пытался урезонить Али его друг, — сирийцы поставят под сомнение твое избрание. Даже хуже: они обвинят тебя в крови Османа, и все как один поднимутся против тебя. Утверди его правителем Сирии, и им никакого дела не будет до того, кто у них халиф. А вот когда ты прочно утвердишься, можешь снять его, если захочешь — это будет нетрудно». «Ни за что! — отвечал халиф, — Ему от меня ждать нечего, кроме меча!» «Ты храбр, — заметил Ибн Аль-Аббас, — но простодушен в вопросах войны; разве не сам Пророк сказал: “ Что такое война, как не искусство обмана? ”» «Это верно, — согласился Али, — но Муавию я больше не потерплю!» «Э-э, — протянул со вздохом Ибн Аль-Аббас, — тогда тебе лучше удалиться в свое имение в Янбо и попрочнее запереть там за собою ворота; ибо повсюду бродят шайки бедуинов. Если ты делаешь и других своими врагами, то эти бродяги уж точно с тобой разберутся, и обвинят твой дом в крови Османа». «Послушай, — попробовал другой подход Али, — поезжай-ка в Сирию сам. Вот, я назначаю тебя туда наместником!» «Да ни за что на свете! — воскликнул Ибн Аль-Аббас, — Муавия точно снесет мне голову! Или бросит в темницу, как виновника смерти Османа и твоего родственника. Лучше послушай моего совета и уладь с ним все дела по-доброму, пока еще не поздно». Но Али оказался глух к его словам.
…и назначает новых наместников по всей империи, i 36 г. хиджры, июль 656.
Действуя крайне импульсивно, под воздействием этого минутного настроения, Али послал своих людей заменить всех наместников по всем областям исламской империи. В большинстве случаев эти перемены были приняты, хотя и с огорчением. Даже в Аль-Басре Ибн Амир, не желая провоцировать народ на мятеж, согласился вернуться в Мекку, где и остался жить после отставки. Сменивший его Осман Ибн Хонейф не встретил никакого сопротивления; однако группа людей, придерживавшихся памяти убиенного халифа, была там отнюдь не слабее партии сторонников халифа нынешнего. Остальные жители Аль-Басры ожидали, как повернутся события в Медине. В Египте получилось то же самое. Кейс, поставленный на место правителя, оказался мудрым и способным администратором, но перейти границу своей провинции и попасть в нее он смог, лишь притворившись приверженцем дела Османа. Очень большая группа людей в Египте, настроенных крайне агрессивно, поклялась, что не успокоится, пока справедливое возмездие не постигнет убийц их повелителя. В Йемене новый наместник смог вступить в должность лишь после того, как его предшественник перевез с собою в Мекку всю казну. А вот те два чиновника, что были направлены в Аль-Куфу и Сирию, встретили такой грубый отпор, что были рады хотя бы тому, что им удалось унести ноги в Медину.
Шлет послания Муавии и Абу Мусе.
Обеспокоенный последними событиями, совсем упав духом, Али решил посоветоваться с Талхой и Аз-Зубейром. Пламя восстания, которое он предвидел, уже разгорелось и готовилось разлететься по всей стране подобно жуткому пожару, уничтожающему все на своем пути. «Ну что ж, — сказали они халифу, — позволь нам в таком случае удалиться, чтобы послужить тебе на поле брани». «Подождите, — остановил их Али, — прижигание следует использовать как последнее средство». Он решил сначала послать письма Муавии, а также Абу Мусе в Аль-Куфу, требуя от них повиновения. Абу Муса отвечал весьма вежливо, однако в своем письме предупреждал халифа о том неудовольствии, что возрастало в Аль-Куфе против Али. С Сирией же все коммуникации казались отрезанными; неделя проходила за неделей, а ответа все не было. На самом деле, там разыгралась весьма интересная сцена.
Символы отмщения в Дамаске.
Как только Муавия получил свидетельства убийства Османа: окровавленную рубашку и искромсанные пальцы Найлы, он повесил их на кафедре дамаскской мечети. Выставленные на всеобщее обозрение, эти символы страшного преступления пробуждали в сердцах и без того раздраженных сирийцев жажду мести. Однако же, эмир не спешил действовать. Пребывая в ожидании, он хотел понять, на что способен новый халиф. Если бы у Али хватило мудрости, он сумел бы обратить желание мщения сирийцев на головы мерзавцев, совершивших убийство. Таким образом, он задавил бы начинающееся восстание арабских племен. В этом случае, они оказались бы его наилучшей опорой, поскольку Сирия никогда не испытывала бедуинских волнений, постоянно будораживших Аль-Ирак и Египет. Она изначально являлась излюбленной колонией для корейшитов, которые оседали там в большем количестве, чем в других провинциях. Их влияние в Сирии было общепризнанным. Более того, они переезжали в города Сирии, населенные христианами, что покорились арабам на почетных условиях. По этой причине все классы общества оставались законопослушными; в то время как Аль-Басра и Аль-Куфа оказывались постоянно переполнены племенами горделивых арабских кочевников, привыкших считать завоеванные земли своею родовою собственостью. В Сирии преобладал закон; в Аль-Ираке и Египте царили дерзость и оружие. Кроме того, Сирия всегда была более привержена семейству Омейядов, и осталась такой до самого конца.
Дерзкий ответ Муавии, ii 36 г. хиджры, август 656 г. от р. Х.
Сирийцам недолго пришлось ждать раскрытия планов Али. Его резкая попытка отстранить Муавию и отказ преследовать убийц Османа дали основания предполагать о связи Али с заговорщиками. Взирая на висящую перед их глазами кровавую рубаху, сирийцы не замедлили поднять голос против нового халифа. Величие отверженного закона должно было быть восстановлено; если убийцы не предстанут перед правосудием, кого же тогда и винить, как не Али? Весь Дамаск находился в возбуждении, когда Муавия получил послание Али. Поначалу он не удостоил его ответом. Привезший письмо человек день за днем проводил в ожидании, глядя на надвигавшуюся бурю. Наконец, Муавия подготовил ответ: более странного послания мир еще не видел. Снаружи был написан адрес: «От Муавии Али», скрепленный государственной печатью. Больше в письме не содержалось ни слова, оно было пустым. Послание халифу должен был доставить Кабиса, вождь бедуинов, вместе с ним разрешили поехать и прибывшему гонцу от Али. Приехав в Медину спустя три месяца по смерти Османа, Кабиса принес письмо Али. Халиф в нетерпении сломал печать. «Что это значит? — воскликнул он, глядя на пустой лист бумаги, — объясни эту загадку!»
Прежде всего, Кабиса осведомился, следует ли ему опасаться за свою жизнь. «Ты в безопасности, — отвечал Али, — неприкосновенность посла — дело святое. Говори!» «Знай же, — заявил посланник Муавии, — что я только что оставил рыдающими над окровавленной одеждой Османа шестьдесят тысяч воинов, которые натянуты, подобно тетиве лука, и горят желанием отомстить за смерть халифа — отомстить тебе!» «Что-о-о! — воскликнул пораженный Али, — Мне ?! Уж не думаешь ли ты, что я бессилен покарать убийц? О, Господи! Беру Тебя в свидетели, что я неповинен в крови Османа. Пойди прочь! Как видишь, твоя жизнь в безопасности». Посол собирался удалиться, но толпа дерзких рабов и черни провожала его криками: «Зарезать этого пса! Прикончить посланника сирийских собак!» Он обернулся и, обращаясь к корейшитам, крикнул во весь голос: «Дети Модара! Дети Кейса! Конь и лук! Четыре тысячи вооруженных пиками воинов у меня под рукою. Готовьте к бою своих верблюдов и жеребцов!»
Али объявляет поход на Муавию.
Медина была взбудоражена и потрясена этим криком посланника. Пришло время, когда Али уже не мог долее откладывать свое решение. Аль-Хасан, старший его сын, вечно робкий и слабый духом, советовал подождать; но Али слишком ясно представлял, что действовать надо сейчас, пока не стало слишком поздно. Он дал выход накопившемуся раздражению в воинственных речах, которые, оказавшись вскоре на устах у всех, свидетельствовали мединцам о решимости халифа сделать меч судьею в споре между ним и Муавией. Был объявлен поход на Сирию; назначены военачальники, собиравшие под свои знамена новый набор. Знамена им вручал сам Али, которому хватило предусмотрительности не включить в число командиров тех, кто участвовал в нападении на Османа. Были посланы приказы в Аль-Куфу, Аль-Басру и Египет собирать войска на войну. После чего Али взошел на кафедру и обратился со страстной речью к гражданам. Он говорил, что если сейчас они не станут сражаться, вскоре бразды правления уйдут у них из рук, и больше мединцам ими не завладеть. «Так сражайтесь же с проклятыми раскольниками, которые хотят разрушить единство ислама и разорвать надвое сообщество правоверных! Возможно, Господь исправит то, что извращают народы!» Но люди оставили без внимания этот призыв, и ряды халифского войска наполнялись вяло.
Талха и Зубейр уезжают в Мекку.
Талха и Аз-Зубейр, увидев, что дела идут не очень хорошо, вновь попросили у Али разрешения оставить Медину. В итоге, они отправились в Мекку под предлогом совершения малого паломничества.
Примечание:
1. Различного рода рабы, будучи пленниками всяких войн, годами стекались в Медину и другие центры империи. Они оказывались в рядах прислуги, направлялись на службу в охрану, были телохранителями, или же занимались торговлей, выплачивая часть прибыли своим хозяевам. Во время мятежа они своих владельцев бросили, выказывая открытое неповиновение. В Медине это явление приняло большой размах, поскольку из таких людей состояла охрана казначейства, и они, будучи единственным профессиональным войском в городе, чувствовали свою силу. И в Аль-Басре, и всюду подобный контингент с готовностью становился участником волнений. Подобно янычарам и мамелюкам более поздних времен, род этот был крайне раздражительным. Немедленно после принесения клятвы верности Али, они стали высмеивать его в угрожающих стихах, на что халиф (не оставлявший в поэзии без ответа даже рабов) отвечал импровизированными куплетами. Был издан указ, что рабы, не вернувшиеся к своим хозяевам, будут считаться вне закона; но никакого действия он не возымел.