Сэр Уильям Мьюир
ОТ ЮНОСТИ МАГОМЕТА ДО ЕГО СОРОКАЛЕТИЯ
СЛЕДУЮЩИЙ случай из жизни юного Магомета связан с волнующими событиями более широкого масштаба.
Святотатственная война между пятьсот восьмидесятыми
и пятьсот девяностыми годами от р. Х.
Между пятисот восьмидесятыми и пятисот девяностыми годами от р. Х. долину Мекки вместе с ее окрестностями охватил очередной всплеск кровной вражды. Эта вражда не затухала с пятьсот десятого года от р. Х., воспламеняясь вновь и вновь из-за вспыльчивого самолюбия арабов, и подогреваясь свойственной этой нации мстительностью.
Ежегодная ярмарка в Окаце.
В священном месяце Зуль Кааде, предшествующем месяцу, в котором обычно совершалось паломничество, в Окаце проводилась ежегодная ярмарка. Это место, расположенное всего в трех днях неторопливого пути от Мекки, с его тенистыми пальмами и прохладными источниками, представляло собою живительный оазис для утомленных от долгого странствия путников и торговцев. [1]
Состязания всадников и стихотворцев.
Здесь происходил обмен товарами, устраивались тщеславные турниры (столь характерные для рыцарства по-бедуински), а барды из различных племен декламировали свои стихи. Успешные поэмы, представленные на этом всенародном сборище, были отмечены особой честью. Они переписывались, украшаясь цветными рисунками, и награждались титулом «Муззахабат» (или «Золотой»); или же прикреплялись к Каабе и получали почетный титул «Моаллякат». «САБАА МОАЛЛЯКАТ» или «Семь висящих поэм», дошедшие до нас еще с до-магометанских времен, представляют собою поразительный образец безыскусного красноречия. Красота их языка и необузданно богатая фантазия нашли признание даже у европейского читателя. Однако тематика этих поэм была довольно ограничена, и редко выходила за привычные рамки. Воспевание прелестей своей госпожи; завидного места, все еще хранящего свежие следы ее стоянки; опустошенности оставленных ею приютов; собственного великодушия и доблести; непревзойденной славы своего племени; благородных достоинств своего верблюда — таковы были темы, которые с небольшими вариациями в исполнении и без единого отступления от основного сюжета, питали вдохновение арабов — и некоторые из них лишь разжигали людские пороки, такие как тщеславие, зависть, мстительность и гордость.
Повод для Святотатственной войны.
На такой вот ярмарке в Окаце, проходившей в то время, внезапно разгорается вражда между корейшитами и Бани Хавазин, многочисленными родственными племенами, которые населяли (населяют и сейчас) [Стр. 3] местность, расположенную между Меккой и Таифом. [2] Один заносчивый поэт, восхвалявший превосходство своего племени, оказывается избитым возмущенным хавазинитом. Несколько юных корейшитов грубо обходятся с девушкою из рода Хавазин. И, наконец, какой-то особо несдержанный кредитор получает достойный его отказ. [3] В каждом случае были обнажены мечи, и была пролита кровь. Конфликт грозил приобрести широкий масштаб, если бы не вмешательство вождей, которым приходилось утихомиривать возбужденных людей. Такова была причина «ФИДЖАР», или «Святотатственной войны», получившей свое название оттого, что она разразилась во время священного периода, и, в конце концов, ее действие было перенесено на священную территорию.
Меры предосторожности, благодаря которым
на какое-то время удается сохранять мир.
Эти инциденты послужили поводом для введения разумного требования ко всем посетителям ярмарки на время ее проведения разоружаться и оставлять свое оружие у Абдаллы ибн Джодана, корейшитского вождя. [4] Благодаря этим [Стр. 4] мерам предосторожности мир был сохранен еще на несколько лет, пока одно беспричинное убийство не послужило более серьезным поводом для обиды.
Убийство, послужившее поводом для начала войны.
Номан Пятый, князь Хиры, отправил в Окац караван с богатым грузом духов и мускуса. Караван сопровождал отряд под командою Орвы, воина из Бани Хавазин. Сторонник корейшитов, некий Бирразз, позавидовав воину, которому была доверена охрана товаров, не упустил своего шанса, и во время стоянки отряда у источника возле Фадака [5] напал на него. Убив воина и завладев богатой добычей, Бирразз, ища убежища, направился в Хейбар. Но по дороге туда он натолкнулся на одного корейшита, которому Бирразз поручил сопроводить караван на ярмарку, что проводилась в то время в Окаце, и передать [Стр. 5] сообщение Харбу, который был его союзником или «халифом», а также другим корейшитским вождям. [6] История получила огласку, и Абдалла ибн Джодан, получив конфиденциальную информацию об убийстве, тут же вернул участникам ярмарки все их оружие, и под предлогом неотложных дел в Мекке незамедлительно выступил в дорогу вместе со всем своим племенем. [7] Но вести о совершенном убийстве быстро распространились по всему Окацу, и, не успело еще зайти солнце, как они дошли до слуха Абу Беры, хавазинского вождя, который, сразу же поняв причину столь поспешного отъезда корейшитов, собрал своих людей и бросился за ними в погоню по горячим следам. Однако корейшиты уже достигли священных пределов, когда преследователи их нагнали. Бани Хавазин пришлось удовлетвориться тем, что они бросили своему врагу вызов встретиться на поле боя ровно через год. Вызов был принят, и обе стороны стали готовиться к этому сражению. Несколько схваток прошли с переменным успехом, и война, более или менее формальная, длилась четыре года, пока Отба, сын Рабиа (племянника Харба) не предложил заключить перемирие.
Перемирие после четырех лет войны.
Были подсчитаны потери, и поскольку оказалось, что хавазиниты потеряли убитыми на двадцать человек больше, чем корейшиты, последние согласились заплатить возмещение за их кровь, и для этой цели отпустили заложников. [8]
Все корейшиты оказываются затянуты в войну.
В некоторых из этих схваток принимали участие все до единого корейшиты и их союзники. Каждое племя выступало под командою своего собственного вождя, а общее руководство осуществлял Абдалла ибн Джодан. Потомков Абд Шамса и Нофаля вел в бой Хабб, и этот отряд очень отличился на поле брани. Сыновья Хашима тоже принимали участие в боевых действиях — под командою Зобейра, старшего из оставшихся в живых сыновей Абу Аль-Мутталиба, но они не занимали высоких постов.
[Стр. 6] Непосредственное участие в этой войне Магомета.
В одной из битв вместе со своими дядями принимал участие и Магомет. Хотя ему к тому времени было уже почти двадцать лет, молодой человек не выказывал особого интереса к оружию. Согласно некоторым источникам, его участие ограничивалось лишь тем, чтоб собирать выпущенные противником стрелы и приносить их своим дядям. Другие источники приписывают ему более активную роль, но дошедшее до нас его высказывание не обнаруживает большого энтузиазма по поводу военных действий. «Я помню, — говорил пророк, — во время Святотатственной войны я находился рядом со своими дядями и выпускал стрелы в противника, я ничуть не сожалею об этом». [9] В действительности, [Стр. 7 ] на протяжении всей его жизни пророку никогда не были свойственны такие достоинства, как физическая смелость и воинская отвага.
Посещение ярмарки в Окаце, возможно, оказавшее влияние на Магомета.
Борьба за превосходство и состязания в красноречии, которые имели место на ежегодной ярмарке, по всей видимости, привлекали больше внимания молодого Магомета, чем настоящие сражения с оружием в руках. На этих представлениях, когда пробуждался его патриотизм, а желание лично отличиться стимулировалось окружающей атмосферой соперничества, Магомет получал редкую возможность развивать свой плодотворный гений, учась у величайших мастеров и на самых совершенных образцах поэтическому искусству и мастерству риторики. Но еще один, причем более благородный, урок он мог получить на площадях Окаца. Наряду с аравийскими всадниками там бывали и представители христианства; и если верить преданиям, в детском возрасте Магомет слышал речи Косса, епископа из Наджрана, проповедующего более чистую религию, чем идолопоклонство Мекки — речи, наполненные глубоким смыслом и пылкой верой, которые волновали и пробуждали его душу. Помимо почтенного Косса на этой ярмарке присутствовало много других христиан, которые, хотя [Стр. 8] и обладали, возможно, менее вселенским духом, и пусть и из лицеприятия и суеверия, но все же исповедовали веру в то же самое Откровение. А то, как знать, и проповедовали такое же Евангелие, что и Косс.
Возможное зарождение его великой всеобъемлющей системы.
Здесь также были и иудеи, серьезные и убежденные люди, превосходящие христиан в числе, и так же, как и они, обращающиеся к боговдохновенной Книге. Эта картина, которую наблюдал ежегодно взрослеющий Магомет, оказала на него (мы в этом уверены) большое влияние. Не могла ли она способствовать зарождению его грандиозного замысла о создании такой религии, вокруг которой объединились бы все аравийские племена? На этой ярмарке одна религия выступала против другой в явно безнадежном противодействии; и все-таки, несмотря на все их разногласия, он не мог не заметить общую черту: Книгу, упоминание о которой заставляло всех людей, и христиан, и иудеев, почтительно склоняться. С иудеями он был знаком больше, чем с христианами, ибо еще ребенком он видел их в Медине, слышал об их синагогах или местах для богослужения, и научился их уважать, как людей боящихся Бога. Они недружелюбно взирали на христиан, и даже когда Косс обращался к ним со словами, которые в сердце своем Магомет почитал за истину, они бранили смиренного и кроткого Иисуса, о котором он им говорил. Не менее презрительно относились и христиане к иудеям. И вместе они, и христиане, и иудеи, надменно отворачивались от арабских племен, как от язычников, вызывающих гнев оскорбленного божества. И все же, если бы пытливый ум захотел разобраться в причине разногласий, задавая вопросы той и другой стороне, [Стр. 9] он понял бы, что, несмотря на взаимную враждебность иудеев и христиан, существовало единое Откровение, которое равно признавалось и теми и другими, как Божественное. И те и другие почитали идолопоклонство ужасным грехом и исповедовали служение Единому Богу. А также (это могло поразить Магомета и взволновать его до глубины души) обе религии с глубоким благоговением повторяли общее имя — имя Авраама, основателя мекканского Храма и основоположника веры и обычаев, которые соблюдались в каждом арабском племени. А что, если в обеих этих религиях была заключена истина — Божественная ИСТИНА, смутно просвечивающая сквозь человеческое лицеприятие, злобу и предрассудки? Это ли не благословенная миссия: действовать в какой-то мере, как этот христианский епископ, в более широком и даже можно сказать во вселенском масштабе, стирая скверные грани, скрывающие и разделяющие все народы и религии друг от друга, открыть путь для естественного света истины и любви, исходящего от Великого Отца всего человечества! Размышления и картины, подобные этим, несомненно, приходили на ум Магомету, в связи с иудеями и христианами, которые были завсегдатаями той большой ярмарки. Безусловно, позднее в жизни, пророк с удовольствием вспоминал Косса, сына Саиды, проповедующего там «ханифитскую», или всеобщую веру. [10]
[Стр. 10]
«Хильф Аль-Фуззуль» или союз корейшитов для защиты угнетенных.
Союз, заключенный в Мекке для борьбы с насилием и несправедливостью, вызвал у Магомета большее воодушевление, чем военные подвиги Святотатственной войны. Союз получил название «Обет Фуззуль» и был образован сразу же после восстановления мира. [11] Руководящие посты, а вместе с ними и верховная власть (как было показано в Предисловии), были разделены между различными корейшитскими семействами. И теперь ни у кого не было такого авторитета, каким обладал Коссай или Хашим, или даже Абд Аль-Мутталиб. Если в каком-то отдельном племени не принимали никаких мер, чтобы наказать своих правонарушителей за тиранию и вред, ни один вождь из Мекки не имел достаточной силы, чтобы встать на защиту обиженных. Справедливость не была восстановлена, и зло оставалось безнаказанным. Несколько [Стр.11] ярких примеров подобного рода [12] привели к тому, что ведущие семейства корейшитов решили взять на себя обязательство защищать права угнетенных. Честь основания этого движения приписывается Зобейру, старшему из оставшихся в живых сыновей Абд Аль-Мутталиба. Потомки Хашима и представителей тех семейств, что вели свой род от Зохры и Таима, [13] собрались в доме Абдаллы, сына Джодана, который приготовил им угощение. Они поклялись карающим Божеством, что «будут стоять на стороне угнетенных и смотреть, чтобы были соблюдены их права до тех пор, пока в океане останется хотя бы капля воды, или же им придется возместить их ущерб из своих собственных запасов». [14] От этого союза была двойная польза. Во-первых, он служил мерой предосторожности от незаконной агрессии, и, во-вторых, в некоторых случаях использовался как средство для возмещения ущерба. «Я бы не поменял, — любил говаривать впоследствии Магомет, — на лучшего во всей Аравии верблюда свое воспоминание об участии в Обете, который мы дали в доме Абдаллы, где Бани [Стр.12] Хашим, Бани Зохра и Бани Таим поклялись, что будут защищать угнетенных». [15]
Магомет занимается пастушеством.
Юность Магомета прошла без каких бы то ни было примечательных событий. Одно время он, как и другие мальчики, занимался выпасом скота, погоняя принадлежащих мекканцам овец и коз по окрестным холмам и долинам. Об этом своем занятии он не раз будет вспоминать в Медине, считая, что оно вполне соответствовало его пророческому предназначению: ведь этим занимались Моисей и Давид. Как-то раз, когда мимо проходили какие-то люди с плодами дикого кустарника «арак», пророк обратился к своим товарищам: «Выберите мне самых черных из этих ягод, потому что они слаще других; такие ягоды я любил собирать, когда пас стада из Мекки в Аджаде. Поистине, не бывало ни одного пророка, который не трудился бы в качестве пастуха!» Из той оплаты, что Магомет получал за свою работу, он имел возможность помогать своему нуждающемуся дяде Абу Талибу, да и само это занятие соответствовало его вдумчивой и созерцательной [стр. 13] натуре. [16] Когда он пас доверенные ему отары в ночные часы, его внимание привлекали свидетельства веры, дарованные нам самой природою. Мерцающие звезды и яркие созвездия, скользящие
Возможное влияние пастушеской жизни на его мировоззрение.
[стр. 14] по бездонному синему небу, казалось, несут ему особое послание. Одиночество пустыни могло усилить его убежденность в том, что музыка природы изо дня в день, не замолкая, звучит вокруг нас повсюду. Хотя в ее тихом, едва уловимом голосе, который, однако, никогда не укроется от чуткого уха внимательного слушателя, порою могут прорываться грозовые и повелительные тона, когда буря, сверкая своими зигзагообразными молниями, разнесется гулкими раскатами грома по бескрайним просторам одиноких мекканских гор. Вот так была взлелеяна его глубокая и искренняя вера в Божество, как в предвечную и всеобъемлющую Силу. Впоследствии, обращая людей в эту веру, из огромного запаса своих замечательных размышлений пророк будет черпать красноречивые и до глубины души волнующие образы, обращаясь к возвышенным явлениям природы и благотворным вмешательствам Провидения.
Воздержанность и умеренность молодого Магомета.
Все источники соглашаются, говоря, что молодой Магомет отличался благопристойностью и непорочностью, качествами, встречающимися довольно редко среди жителей Мекки. Его воздержанность, говорят, была обязана чудесному вмешательству. «Одной ночью я нанялся пасти скот, — так, как гласит одно предание, говорил пророк, — вместе с одним мальчиком из корейшитов. И я спросил его, не приглядит ли он за моим стадом, а я пойду в Мекку и развлекусь там, как юноши обычно развлекаются по ночам». [17] Но как только [стр. 15] юный Магомет добрался до городских окраин, то засмотрелся на свадебный пир, и его сморил сон. В другую ночь, пойдя в город с такими же намерениями, он, завороженный звуками небесной музыки, присел послушать, и так проспал до утра. Так во второй раз он избежал искушения. И после этого, добавляет Магомет: «Я больше не искал порока, до тех самых пор, пока не обрел своего пророческого предназначения». Даже делая скидку на нежное благоговение к пророку, которое могло стать хорошей почвой для распространения подобных историй, необходимо учитывать и характер Магомета, вынуждавший его сторониться грубых и распутных развлечений своих молодых товарищей. Наделенный утонченным умом и изысканным вкусом, замкнутый и задумчивый, он скорее жил в своем внутреннем мире, и душевные размышления заменяли ему те развлечения в часы досуга, которые люди более приземленной натуры обычно находят в грубых забавах и разгульной жизни. Склонный к порядочности характер и благопристойное поведение скромного юноши снискали ему если не одобрение, то, по крайней мере, уважение среди своих приятелей-сограждан; и с общего согласия он получил титул «АЛЬ-АМИН», или «Верный». [18]
Примечания:
1. Окац был расположен между городами Таиф и Нахла. Неподалеку от Мекки проводились еще две ярмарки, однако, менее известные. Одна в Муджанне, в окрестностях Марр Аль-Цахрана; другая — в Зуль Маджадже, за Арафатом. М. К. де Персеваль, том 1 стр. 296.
2. Обе ветви происходят от Кейс Айлана, ведущего свой род от Моззара и Маадда, предков корейшитов. Смотрите Предисловие, главу iii. стp. cxcv .
3. Обстоятельства этого случая представляют собой забавную иллюстрацию арабских манер. Хавазинский кредитор, усевшись на видное место, сажает рядом с собою обезьяну и говорит: «Кто даст мне другую такую обезьяну, я обменяю ее на свой иск к одной такой же обезьяне…» — и тут начинает перечислять полную родословную своего должника вплоть до Кинаны, предка корейшитов. Так он продолжает выкрикивать к крайнему неудовольствию представителей племени Кинана, пока один из них не выхватывает свой меч и не отрубает его обезьяне голову. Тотчас же между представителями племен Хавазин и Кинана завязывается ожесточенная схватка. Поэт, упомянутый в тексте, а также убийца Бирразз, который, как будет показано ниже, и стал настоящим разжигателем войны, принадлежали к Бани Кинана. В войну, таким образом, был втянут более широкий круг арабов, чем один род корейшитов, который представлял лишь часть племени Кинана.
4. Он был потомком Таима, дяди Кассая. Смотрите главу iv Предисловия, том II .
5. Это место под названием «Авара» располагалось в долине Тайман к северу от Медины.
6. Корейшитским посланником был поэт по имени Бишр.
7. Говорили, что Харб настаивал, пускай Абдалла раздаст оружие только корейшитам, оставив у себя мечи, луки и дротики хавазинитов, чтобы можно было напасть на последних, застав их неподготовленными. Но Абдалла отверг это предложение, как вероломное. Однако скорей всего эта история была придумана абассидскими преданиями для того, чтобы очернить омейядов. Харб был сыном Омейи и приходился отцом Абу Софьяну.
8. Одним из заложников был Абу Софьян, впоследствии знаменитый противник Магомета.
9. Смотрите Катиб Аль-Вакиди, стр. 23 1/2 в 24, где также есть описание начала и хода военных действий, с перечислением лиц, под командою которых шли в бой различные племена. Описание этого эпизода у Хишами (стр. 88) короче. М. К. де Персеваль приводит многочисленные подробности истории этой войны, посвящая ей двадцать две страницы. Том l. стp. 296 и далее. Он утверждает, что Магомет участвовал в самом первом сражении, случившемся тогда, когда корейшиты бежали, услышав вести об убийстве Орвы. Но нет никаких оснований полагать, что в том случае вообще было какое-то сражение ; и Катиб Аль-Вакиди ясно указывает, что Магомет принимал участие в битве, которая произошла в следующем году. Летописец упоминает только одну битву, которую корейшиты сначала проигрывали, но впоследствии, переломив ход сражения, одержали победу. Упомянутая битва (стр. 24) произошла в месяце Шаввал, предшествующем священным месяцам; но, возможно, это было сказано лишь для того, чтобы защитить юного Магомета от обвинения в святотатстве — в участии в войне во время священного периода. М. К. де Персеваль, под впечатлением сохранившихся поэтических отрывков Китаб Аль-Агани, детально описывает череду битв; он также заявляет, что Магомету во время того сражения было всего лишь четырнадцать лет, и добавляет, что будь он старше, его роль была бы более активной, чем подбирать стрелы за своими дядьками.
Но свидетельства Катиб Аль-Вакиди, Хишами и Табари (стр. 77) недвусмысленно и единодушно говорят в пользу того, что ему было двадцать лет; а первый определенно заявляет, что Магомет принимал активное участие, стреляя из лука.
Среди вождей, которые вели в бой свои племена, любопытно отметить Хувейлида, отца Хадиджи; Хаттаба, отца Омара; Османа ибн Хувейриса и Зейба ибн Амра — двух из четырех «Искателей [истины]», о которых речь пойдет ниже. А также: Аль-Аса ибн Вайля; Омейю ибн Халафа и имена других известных людей.
10. Смотрите стp. lxvii. Предисловия, глава lii.; а также М. К. де Персеваль, том 1. стp.159; и Спренджер стp. 85.
Следует добавить, что единственное достоверное предание, которое мне удалось найти на эту тему, не подтверждает, что Магомет вообще был когда-либо слушателем Косса. Имя Косса упоминается у Катиб Аль-Вакиди на стр. 61 1/2 в рассказе о делегации, пришедшей к пророку в Медину от Бани Бакр ибн Вайль. Один из пришедших обратился к Магомету: «Знаешь ли ты Косса, сына Саиды?» Пророк ответил: «Он не был одним из вас, он был человеком из племени Ийад, который исповедовал истинную веру во времена невежества, и он посещал Окац, когда туда стекалось множество народа, и он обращался к ним со словами, которые хранили его губы»:
11. Катиб Аль-Вакиди утверждает, что это событие случилось в следующем месяце после окончания войны, когда Магомету исполнилось двадцать лет (стр. 24).
12. M. К. де Персеваль приводит два примера. В первом, у некого чужестранца, несмотря на то, что он находился под защитой вождя Абдаллы ибн Джодана, прямо на глазах были зарезаны и съедены его верблюды. Во втором, речь идет о человеке, у которого не нашлось покровителя или защитника в Мекке. После того, как ему отказались заплатить за проданный им товар, он взобрался на возвышенность на склоне холма Абу Кобейс, недалеко от того места, где любили собираться корейшиты, наслаждаясь вечерней прохладой, и во весь голос стал взывать к справедливости. Том i. стp. 330.
13. Зохра — брат, а Таим — дядя Коссая.
14. Выражение в последнем заявлении не очень ясно. Том II.
15. Катиб Аль-Вакиди, стp. 24. Знаменательно, что только три эти племени были включены в союз. К Бани Зохра принадлежала мать Магомета; а его друг, Абу Бакр, был из Бани Таим. О том, что этот союз был неполным, свидетельствует его название; «фуззуль», что значит «необязательный» или «не подразумевающий долженствования». Этим именем, кажется, он был награжден оставшимися корейшитами, которые не вошли в союз. О других, на наш взгляд, менее вероятных версиях происхождения этого названия читайте: M . К. д e Персеваль, том. i . стр.333; и Вайль, стр. 38. Первый приводит случай, в котором после смерти Магомета этот союз обращался по просьбе Хосейна, сына Али, против Моавийи, его племянника.
16. Смотрите Катиб Аль-Вакиди, стр. 28; Табари, стр. 68; Спренджер, стр. 83; Вайль, стр. 83; Мисхат Аль-Масабх (английский перевод,) том ii . ст p . 51 и 520. В последней из упомянутых книг указывается плата, которую получал за эту работу Магомет. В предании, которое приводит Вакиди, Магомет говорит так: [арабский текст].
Некоторые считают, что встречающееся здесь слово «Аль-Карарит» означает название места; но более вероятно, что Магомет имел в виду то, что он пас стада за «киратс» или маленькие монеты. Вайль .
Спренджер заявляет, что это занятие, «считавшееся унизительным для мужчины, доказывает непригодность Магомета для выполнения обычных обязанностей» (ст p .81). Несомненно, занятие пастушеством никогда не считалось в Аравии особо подобающим мужчине; и, как указывает Буркхардт, в настоящее время бедуины используют для этих целей своих незамужних дочерей. Однако, по крайней мере во времена Магомета, явно никто не находил ничего необычного и унизительного в том, чтобы мальчики из знатных семей занимались подобным делом. Мы читаем еще об одном юноше-корейшите, который вместе с Магометом пас стада. Табари, стр. 68. Так, Омар по поручению своего отца ходил кормить его овец и коз, и носил корм для его верблюдов. Катиб Аль-Вакиди , стр. 231. Говорят, что Абу Бакр даже после того, как он стал халифом, имел обыкновение не только доить коз у мединцев, живших в его части города (в Сунхе), но и выгонять их на пастбище. Это, скорее всего, преувеличение, имеющее целью превознести простоту его жизни (как урок и образец для будущих расточительных халифов); однако само существование такого предания говорит о том, что подобное занятие не считалось чем-то зазорным — как в Мекке, так как и в Медине. Возможно, у жителей городов оно вызывало меньшую неприязнь, чем у обитателей пустыни.
Место «Аджйад» («Аджад»), как я предполагаю — это возвышенность к югу от Мекки, теперь носящая название Джабаль-Джиад. На ее склоне раскинулся нынешний район «Харет Джиад». Буркхардт, стр. 115; Али Бей, том ii, стp. 119.
17. Эта история рассказана Табари, стр. 63.
<< Детство Магомета | Содержание | Магомет и Хадиджа >>