Сэр Уильям Мьюир
ЙЕЗДЕГЕРД НАСЛЕДУЕТ ТРОН ПЕРСИИ.
БИТВА ПРИ АЛЬ-КАДИСИИ.
14 г. хиджры / 635 г. от р. Х.
Йездегерд, царь Персии. Конец 13 г. хиджры, дек. 634 г. от р. Х.
МЫ оставили Аль-Мусанну после громкой битвы при Аль-Бувейбе, разоряющим объятые ужасом побережья Халдеи. Но новая волна войны уже собиралась обрушиться на несчастную землю. В Аль-Медайне зародилось очередное брожение. Персидская знать, раздраженная слабостью Рустена и безвольностью царицы, начала сетовать, что те привели империю к краху. Придворные дамы сговорились посмотреть, не осталось ли в живых какого-нибудь принца царской крови. Так был отыскан Йездегерд, спасенный еще ребенком от резни, устроенной Сироесом, а теперь оказавшийся юношей в возрасте двадцати одного года. Он и был возведен на трон.
Возрождение воинского духа.
Вокруг юного монарха лояльно сплотилась знать, и каким-то образом удалось разжечь древний огонь патриотизма. Были собраны войска, Месопотамия занята вновь, города, вплоть до Аль-Хиры, сильно укреплены.
Мусанна вновь отступает.
Народ возвратился в прежнее подданство; и Аль-Мусанна, поняв, что ослабленная армия не в силах справиться с восстанием, достигшим к весне уже внушительного размаха, снова отступил за Евфрат к Зу Кару. Он отправил Омару срочное послание о грозящих повсюду новых опасностях. Халиф принял известие без страха. «Клянусь Богом, — было его твердое слово, — «что я смету гордых принцев Персии мечом принцев Аравии». Стало очевидным, что невозможно постоянно удерживать Месопотамию в то время, как столица Персии, оставалась поблизости.
Омар начинает очередной набор.
Аль-Медайн должен быть взят любой ценой, и для этой цели собиралась большая армия. Распоряжения, более твердые, чем когда-либо (как уже было сказано) были даны относительно нового всеобщего набора. «Спешите сюда, — гласил приказ, разосланный повсюду, — спешите срочно!» И по всей Аравии зазвучали призывы к оружию. Южные племена собирались у халифа в Медине; те же, кто обитал на севере — поскольку нужда была безотлагательной и время дорого — направлялись непосредственно к Аль-Мусанне.
Ежегодное паломничество, xii . 13 г. хиджры, февр. 635 г. от р. Х.
Отдав все распоряжения, Омар отправился в ежегодное паломничество в Мекку. Свершив его, халиф возвратился в лагерь близ Медины, где размещались подходившие отряды. Там обсуждалось, должен ли халиф, как он предлагал, и как того желал народ, непосредственно возглавить армию, отправляющуюся в Аль-Ирак. Наиболее известные из соратников были против этого. Поражение при участии Омара могло стать фатальным; но, оставаясь в Медине, даже в случае неудачи он мог и дальше слать на врага отряд за отрядом. Омар сдался; но проявленная им готовность лично нести бремя и все напряжение момента, придали новый импульс всему движению.
Саад назначается командующим в Ираке.
Кто же теперь должен возглавить эту огромную армию в Ираке? Аль-Мусанна и Джарир были лишь бедуинскими вождями. Но лишь человек благородного происхождения мог стать командующим теми гордыми племенами, что затопили равнины под Мединой. Вопрос еще обсуждался, когда пришло сообщение от Саада, замещавшего халифа в Бени Хавазин, о том, что около тысячи искусных копьеносцев было набрано из его племени. «Вот бы этого парня, а!» — возбудилось собрание. «Кого?» — спросил халиф. «Не кого иного, как “Хищного Льва [1]”, — отвечали ему, — Саада, сына Малика [2]». Выбор был одобрен; и Омар без промедления вызвал Саада. Принявший в Мекке ислам еще мальчиком, новый эмир Аль-Ирака был теперь сорокалетним мужчиной. Он был известен, как «первый, проливший кровь в исламе», и прославился в качестве лучника в войнах Пророка. [3] Также он занимал высокое положение, как племянник матери Мухаммада. Низкорослый, чернявый, с большой головой и спутанными волосами, Саад отличался храбростью, но не наружностью. Халиф дал ему наставления относительно предстоящей кампании, и предостерег его не очень полагаться на свое происхождение. «Господь, — сказал он, — смотрит на заслуги и добрые дела, а не на рождение; ибо в Его глазах все люди равны». С этими наставлениями, Саад был отправлен в Аль-Ирак с четырьмя тысячами воинов, первыми плодами нового набора. По арабскому обычаю они двинулись в поход вместе со своими женами и детьми.
Саад с новобранцами идет в Ирак.
По мере подхода новобранцев, Омар группа за группой отправлял их вслед Сааду. Численность армии стремительно росла, причем в нее входил весь цвет Аравии. Толейха, бывший «пророк», а ныне примерный мусульманин, и Амр ибн Мадикериб, возглавили соответственно свои племена; и Омар писал, что каждый их них стоил тысячи воинов. Аль-Ашас, также раскаявшийся отступник с юга, теперь присоединился к войскам с отрядом своего племени. Короче говоря, Омар «не оставил на земле ни одного достойного внимания человека, будь то воин, поэт, оратор или вождь, просто человек, располагавший конем или оружием, но всех и все отправлял в Аль-Ирак». С такими подкреплениями Саад оказался во главе двадцатитысячной армии, а с колонной, подходившей из Сирии, число воинов ислама превысило тридцать тысяч — силы, намного превосходящие все предыдущие войска арабов на Халдейской равнине. Новобранцы встретились с ветеранами Аль-Мусанны в Эш-Шурейфе, на границе пустыни, в пятнадцати-двадцати милях южнее Аль-Хиры.
Смерть Аль-Мусанны, ii . 14 г. хиджры, апрель 635.
Аль-Мусанна скончался, не дождавшись пока Саад доберется до назначенного места встречи. Его брат, Аль-Моанна, только что возвратился из своей поездки к Бени Бекр, которое персидский двор намеревался переманить на свою сторону. Он отправился навстречу Сааду с хорошей новостью, что ему удалось пресечь происки персов, равно как и с печальной вестью о смерти брата. Также он передал новому командующему предсмертный совет Аль-Мусанны арабам: держаться своих земель на границах пустыни. Сразиться там с врагом было его последней волей: «Вы будете победителями; но даже в случае поражения позади вас будет пустыня, удобная для отступления: там персы не смогут вас преследовать, и оттуда вы сможете возобновить атаки». Получив послание, Саад почтил память великого военачальника. Он также окружил особой заботой потерявшую кормильца семью; и более действенно исполнил свой долг, по истинно арабскому обычаю взяв в жены вдову героя Сельму.
Саад приводит в порядок свое войско,
Саад заново перестроил армию. Она была разбита на отряды по десять человек с отдельным командиром для каждого. Самым прославленным воинам было доверено нести знамена. Колонны и отдельные эскадроны конницы были составлены из кланов и племен; и так, кланами и племенами, они двигались, и так же выходили на поле боя. Подобным же образом были устроены и подразделения для исполнения различных обязанностей, присущих военной службе. Главное командование было поручено ветеранам, сражавшимся под знаменем Пророка; ибо в этой армии было не меньше тысячи четырехсот соратников Пророка, среди которых девяносто девять участвовали в сражении при Бедре. Следуя совету Аль-Мусанны, одобренному Омаром, Саад медленно двинулся по направлению к Аль-Озейбу, продолжая держаться границы пустыни.
и располагается лагерем в Кадисии, лето 14 г. хиджры
Там он оставил женщин и детей под защитой отряда всадников, и направился в Кадисию, огромную равнину, омываемую с дальней стороны каналом Евфрата, уже описанным, и ограниченной с запада «Рвом Сапора» (в наши дни просто протока) с простиравшейся за ним пустыней. По равнине шла из Аравии дорога, пересекавшая здесь реку по наплавному мосту из лодок, ведшая в Аль-Хиру, а оттуда через полуостров в Аль-Медайн. Таково было место сражения, которому вскоре предстояло решить судьбу Персии. Саад, продолжая оставаться на западном берегу, расположил свой штаб в Кодейсе, небольшой крепости над источником, чуть ниже моста. Здесь он разбил лагерь, и стал терпеливо ожидать приближения противника.
Царь, потеряв терпение, приказывает наступать.
Рустен был бы не против поиграть в то же выжидание, что и Саад, если бы не его нетерпеливость. Арабы совершали постоянные налеты через реку в Месопотамию. Они нападали на замки знати и разоряли их земли. Прошла весна, наступило лето; но оно не принесло облегчения. Стада сгонялись со своих пастбищ, и частые набеги одновременно служили для снабжения мусульманской армии продовольствием и для наказания своих неверных союзников. В народе росло недовольство; и крупные землевладельцы, в конце концов, объявили, что, если помощь замедлит, им придется перейти на сторону противника. Задетый их мольбами, Йездегерд не внял доводам Рустена, и настоял на немедленном наступлении.
Саад описывает Омару поле боя.
Тем временем Саад постоянно сообщался с Омаром. Халиф попросил описать их лагерь. «Аль-Кадисия, — писал Саад, — лежит между Рвом Сапора и рекой; впереди — глубокий поток, который слева изгибается по зеленеющей долине вниз от города Аль-Хиры; канал течет в том же направлении в озеро Наджаф, на берегу которого расположен дворец Хаварнака. Наш правый фланг защищен непроходимым болотом, а тыл наш упирается в пустыню». Омар, удовлетворенный отчетом, предписал своему эмиру не терять бдительности и терпения. Прежде всего, писал он, Йездегерду нужно предложить принять ислам, дабы не подвергать риску свое царство. С этим поручением двадцать воинов внушительной наружности пересекли равнину и предстали перед воротами Аль-Медайна.
Посланники предлагают Йездегерду принять ислам.
Когда их повожали, чтобы представить царю, люди, толпившиеся вокруг, издевались над грубыми привычками арабов, облаченных в полосатые одежды и использовавших незамысловатое оружие жителей пустыни, что резко контрастировало с дворцовым блеском столичного города.
«Эй, только гляньте на эти женские подвязочки!» (бедуины носили луки на перевязи через плечо) — кричали они с насмешкою, нимало не задумываясь, какую панику может посеять это оружие в их плотных рядах. Когда посланники приблизились к окрестностям дворца, при виде гарцующих и рвущихся вперед красивых коней, дико несущих отважных всадников, ужас обуял царя и его изнеженную знать. Йездегерд потребовал через переводчика объяснить причину их ничем не обоснованного вторжения в его царство. Один за другим арабские посланники рассказывали ему о Пророке, вызвавшем огромные перемены в их земле, а также о благословениях и обязательствах ислама. «Примите ислам, — говорили они, — и вы будете такими же, как мы; или, если пожелаете, платите нам дань, и вы будете под нашей защитой; если же вы не согласитесь, то дни вашего царства сочтены». Царь ответил высокомерно: «Вы ничтожны, вы — ничто! Голодные проходимцы с голой земли; приходите, я дам вам объедков, и вы уберетесь прочь, богатые и довольные». Арабы ответили сильными, но сдержанными словами: «Ты говоришь правду; мы всего лишь бедные и голодные; но, да обогатит и насытит нас Господь; значит, вы выбираете меч? Тогда спор между нами решит меч». Царь разгневался: «Не будь вы парламентерами, вас бы всех казнили, всех до единого! Принесите сюда ком земли, и пусть самый крепкий из них унесет этот груз за городские ворота». Арабы восприняли это, как счастливое предзнаменование. Рослый всадник тотчас схватил комок, вскочил на своего коня и, унося землю, полетел прочь. Сразу после этого в покои вошел Рустен, и царь рассказал ему, как он оскорбил простодушных арабов. «Простодушных? — воскликнул Рустен, — Это ты простодушный», и спешно отправил погоню, чтобы вернуть ношу. Но всадника уже и след простыл; спешно прискакав в Аль-Кадисию, он бросил ком перед командующим и воскликнул: «Возрадуйся, о, Саад! ибо, подумать только, Господь даровал тебе землю Персии!»
Рустен с огромной армией медленно наступает,
Рустен не мог дольше откладывать. Слоны и люди, собранные со всех районов, усилили его армию, теперь насчитывавшую сто двадцать тысяч человек. Тем не менее, двигался вперед он медленно и неохотно. Предзнаменования, говорят, предвещали ему большое бедствие. Но он лелеял надежду, что арабы, стесненные в своих запасах, вдруг разойдутся и исчезнут; или, устав от долгого ожидания, они оставят свою выгодную позицию и переправятся через реку. После большой проволочки в пути он пересек Евфрат ниже Вавилона.
и располагается лагерем напротив арабов, ix 14 г. хиджры, окт. 635 г. от р. Х.
Вступив затем в Аль-Хиру, он выбранил жителей за то, что они перешли на сторону арабов; но они отвечали, что, оставленные царем, они не могли больше сопротивляться захватчикам. Наконец, проведя в дороге много недель, он подошел к мусульманской армии и разбил лагерь на противоположном берегу реки.
Саад сдерживает свою армию.
В течение этого долгого периода бездействия, нетерпеливые арабы сдерживались твердой рукой Саада, которому, как заместителю халифа, они поклялись беспрекословно повиноваться. За исключением набегов и рекогносцировок ничего не предпринималось. Некоторые из них, однако, были достаточно захватывающими. Толейха, бывший «пророк», в одиночку пробрался ночью во вражеский стан и увел трех коней. Во время жаркой погони он одного за другим поубивал своих преследователей и без посторонней помощи захватил последнего, который затем обратился в ислам и преданно сражался на стороне своего поработителя. Поскольку враг подтянулся, мусульманское воинство притаилось, подобно тигру, залегшему в своем логовище, но готовому к смертельному прыжку.
Рустен получает трехдневное перемирие.
Теперь, когда, наконец, армии оказались лицом к лицу, у Рустена больше не было повода откладывать решающую схватку. На следующее утро после своего прибытия он поскакал вдоль берега реки на разведку; и, стоя на возвышенности в стороне от моста, послал за начальником стражи мусульман, охранявших проход. Последовало совещание; и Саад согласился послать в персидский лагерь трех своих командиров, чтобы они разъяснили Рустену требования мусульман. Один за другим они представили себя. Каждый повторял одни и те же слова: «ислам, дань или меч». Рустен то был надменен в своих оскорблениях, то сжимался от жестоких слов посланников, и, напуганный дурными снами и предзнаменованиями, попросил время на раздумье. Три дня отсрочки, отвечали те, это предел, позволенный их Пророком; и они были персам даны.
…наводит дамбу через реку,
Когда срок истек, Рустен послал узнать, он или арабы должны пересечь реку, чтобы сразиться. Разбивший большой лагерь, как мы уже знаем, Саад не собирался трогаться с места, и все, что он мог предложить персам, это перейти реку самим. Рустен выступил из своего стана, но проходом не воспользовался. Всю ночь арабы наблюдали за мостом. Но у Рустена был другой план: он собирался пересечь реку через дамбу. Всю ночь его верные слуги забрасывали канал землей и фашинами, и при утреннем свете обнаружилась небольшая дамба, по которой можно было пройти.
…и выступает на поле боя.
Ранним утром Рустен, облачившись в шлем и доспехи с двойной кольчугой, весело вскочил на своего коня. «До следующего утра мы слегка их отделаем!» — воскликнул он; но в стороне признавался своим близким, что небесные предзнаменования были против него. И действительно прежние неудачи персов и отважный характер арабских вождей, не считая астрологии, внушали серьезные опасения. Перейдя беспрепятственно дамбу, он расположил свое огромное воинство на западном берегу реки, с центром напротив крепости Кодейс. Из тридцати боевых слонов восемнадцать поддерживали центр, остальные были разделены между флангами. [4] Восседая под навесом на золотом троне на берегу реки, Рустем следил за развитием событий. Посыльные, расставленные на расстоянии слышимости друг друга на всем пути в Аль-Медайн, постоянно выкрикивали последние новости, и держали Йездегерда в курсе всего, что происходило.
Саад, сраженный болезнью, руководит армией с вала Кодейса.
В то время как персы начали переход реки, авангард арабов отошел назад к Кодейсу, ниже которого были стянуты их основные силы. На его валу Саад, тело которого усеяли нарывы и фурункулы, лежал на носилках; и, направляя оттуда свои распоряжения, написанные на клочках бумаги, управлял, таким образом, передвижениями армии в течение всего дня. Войска, непривыкшие видеть своего военачальника в безопасном месте, возроптали; и злые пасквили на него поползли по лагерю. То, что он, прославленный лучник, «первый, проливший кровь в исламе», высмеивается подобным образом, было для него нестерпимо, и Саад приказал заключить основных шутников в крепость. Затем он обратился к армии и поведал, что тяжелое расстройство, постигшее его, сделало эмира неспособным даже прямо сидеть, не говоря уже о том, чтобы скакать на коне. Воины приняли его извинения, ибо его храбрость ни у кого не вызывала сомнений; но некоторое ощущение недовольства еще сохранялось. Вернувшись на свое ложе, он увещевал армию с зубчатых стен, и затем послал своих командиров вместе с военными ораторами и поэтами по рядам с воодушевляющими словами, дабы пробудить боевой дух войск.
Перед армией ислама декламируются воинственные стихи.
Перед каждой колонной декламировалось откровение о тысяче ангелов, сражающихся на стороне Пророка, вместе со стихами, подобные этим: «Побуждай верующих к сражению. Если будет среди вас двадцать терпеливых, то они победят две сотни; а если будет среди вас среди вас сотня, то они обратят в бегство тысячу. Господь поселит ужас в сердца нечестивых. Берегитесь, чтобы вам не обратить спины в битве; истинно, кто обратит спину, навлечет на себя гнев Божий. Участью его будет пламень ада». [5] Упоминание «Решающего дня» при Бедре и божественный призыв сражаться всегда воспламеняли сердца мусульманских воинов; и здесь, как говорят, после таких декламаций «сердца людей укреплялись, их взоры просветлялись и они обретали божественный покой, [6] который наступал вслед за этим».
Битва при Кадисии, ix . 14 г. хиджры, ноябрь 635.
Была дана команда, чтобы до полуденной молитвы никто не шумел. Главнокомандующий должен дать первый сигнал, восклицая текбир, или военный клич: «АЛЛАХУ АКБАР», «Бог так велик!», и воины должны затем трижды повторить эти слова за ним.
Первый день, названный «Армас».
При втором и третьем вскрике они должны достать свое оружие и подготовить коней. При четвертом ряды должны двинуться единой массой вперед со словами: «Наша помощь от Господа!» Приказ был нарушен врагом, который, услышав первый клич, сразу двинулся вперед; после чего и нетерпеливые воины из среды мусульман бросились на персов, выказав небывалую храбрость в поединках. Героические подвиги Бедра нашли отражение на этом поле боя; а трофеи, снятые с павших богатырей, оказались неописуемо богаты. Так, Амр ибн Мадикериб с победным видом надел браслеты и изукрашенный драгоценностями пояс, сняв их с жертвы царской крови. Другой, радостно воздав хвалу своей возлюбленной, [7] сразился с Хормузом, «Князем Ворот», и, взяв его в плен, препроводил пленника с его короною к Сааду. Вождь Бени Темим, тоже распевая стихи, погнался за своим противником через вражеские ряды; где захватил погонщика мула, и доставил его вместе с груженым животным на сторону мусульман; это оказался царский пекарь с обильными кушаньями. Однако самая примечательная история произошла с Абу Миджаном. [8]
Абу Миджан.
Зачинщик оскорблений Саада отягчил свой проступок пьянством. Заточенный в крепости под наблюдением жены командующего Сельмы, он был снедаем сильным желанием присоединиться к сражению. Вняв его горячей просьбе и обещанию скоро вернуться, женщина освободила его, посадив на белую кобылу своего мужа. Никто не узнал его, и Абу Миджан бросился на толпу врагов, кружа вокруг нее и проявляя чудеса храбрости. Некоторые подумали, что это начальник прибывшего из Сирии отряда, что ожидали в тот день. Другие полагали, что это Аль-Хидр, предводитель ангельского воинства. Но Саад сказал: «Если бы Абу Миджан не был заточен под надзором Сельмы, я бы мог поклясться, что это он на моей собственной кобыле». Верный своему слову, герой, удовлетворенный свершенными подвигами, вернулся к Сельме, связавшей его, как прежде, узами. Вскоре после этого она добилась его освобождения. [9]
Слоны.
А на строй бедуинов надвигались слоны. Главный удар пал на Бени Баджила. Огромные животные качались из стороны в сторону, «их паланкины с воинами и знаменными, похожие на движущиеся замки», перепугали арабских лошадей, которые при виде слонов в панике разбегались. Бени Асад приняло удар на себя, и, героически отбиваясь, оставило на поле около четырех сотен павших. Затем слоны атаковали фланги, наводя повсюду ужас; и враги, воспользовавшись замешательством, бросились вперед. Положение было критическим; и Саад, как последний шанс, отрядил Асима избавить их от опасности любой ценой. Немедля этот храбрый вождь собрал группу лучников и проворных стрельцов, которые, приближаясь, сбивали махаутов со слонов и смело резали подпруги. Паланкины падали, и, никем не управляемые, огромные животные бросались в бегство. Получив, таким образом, облегчение, арабы отвоевали свою территорию. Но спустились сумерки, и обе армии прервались на ночной отдых.
Жена попрекает Саада.
Мусульманская армия была подавлена. Неопределенность исхода стала дополнительным поводом для оскорблений Саада, но тяжелее всего ему было сносить колкие упреки Сельмы. Весь день, сидя рядом со своим господином на крепостном валу, где они вместе наблюдали за смертельной схваткой, она восклицала: «Эх, вот бы Аль-Мусанну, хоть на час! Увы, увы, нет в этот день Аль-Мусанны!» Ужаленный такими словами, Саад ударил ее по лицу и, показывая на Асима и его отряд, воскликнул: «Что Аль-Мусанна, э? Мог ли он хоть чем-то сравниться с этими?» «Завистник и трус!» — кричала возбужденная женщина, верная памяти своего первого мужа. «Неправда, — сказал Саад, немного смягчившись, — клянусь, что каждый, только не ты, простил бы меня сегодня, увидев, в каком тяжелом состоянии я лежу». Люди соглашались с это женщиной; но Саад не был трусом, и он заставил всех забыть это оскорбление.
День второй: «Агвак». Подход войска из Сирии.
Утро прошло в заботах о раненых и павших; и сражение возобновилось только при наступлении дня. Вскоре после этого показалась первая колонна возвращающейся из Сирии армии, во главе которой был Аль-Каака. Он оставил Хашима для того, чтобы основную пятитысячную армию привести на следующий день, и поспешил вперед, взяв с собою тысячу воинов. Умелой расстановкой Аль-Каака показал свои силы в глазах друзей и врагов более внушительными, чем на самом деле. Он разделил своих людей на отряды по сто человек, расположив каждый на небольшом расстоянии от других. Приблизившись, он поприветствовал Саада и его товарищей, обрадовав их вестью об идущем подкреплении. Затем, призвав остальных следовать за ним, тотчас поскакал вперед, бросая вызов врагу. «Герой моста» [10] принял вызов. Аль-Каака узнал своего благородного противника и устремился на него с возгласом: «Теперь отмщу я Абу Обейда и тех, кто погиб на мосту!» и поверг его на землю. По мере появления очередного отряда создавалась видимость, что подходили свежие силы. Они шли по равнине на виду у обеих армий, и в ответ на их текбир со стороны мусульманского войска гремело ответное приветствие: «Аллаху Акбар!» Арабы воспрянули духом. Они позабыли вчерашние неудачи; а сердца персиян, напротив, заныли, при виде того, как от рук Аль-Кааки и его сотоварищей падают наземь их лучшие ратоборцы. В этот день у них не было боевых слонов, упряжь которых еще не успели починить. Теснимые со всех сторон, персы не смогли удержать своих коней в строю, и лишь стремительное бегство спасло Рустена. Но пехота персов стояла, не дрогнув. Солнце склонилось к закату, а исход битвы был все еще не ясен. Битва была крайне упорной и кровопролитной. На поле сражения легло убитыми и ранеными две тысячи мусульман и десять тысяч персов. Всю ночь арабы выкликали имена и родословные своих соотечественников. Персидский лагерь также оглашался криками. Вот так, воодушевляя себя, стороны проводили ночь в ожидании решительной схватки.
День третий: «Имас».
Утро третьего дня застало противников за печальным делом очистки поля от тел павших. Пространство между двумя линиями примерно в милю было усеяно трупами. Раненые были препоручены заботам женщин, если только у них оставался шанс на выздоровление, или, точнее, говоря языком ислама: «покуда Господь не решит, даровать ли им венец мученика». Мертвых сносили в Озейб, долину в тылу арабского войска, где женщины с детьми второпях рыли для них могилы в песчаной почве. Раненых также несли в том направлении. Палящее солнце делало этот путь для страдающих и ослабевших очень тяжелым. На дороге высилась одинокая пальма, под благодатной сенью которой их ждал недолгий привал. Эти грустные стихи были сложены в ее честь:
«Слава пальме благородной — сень Кадисьи и Озейба!
Вкруг тебя ползут побеги и ромашки, и иссопа.
Пусть роса и дождь небесный освежают лист твой вечно,
И ни в чем нужды не знает пальма в сухости пустыни!»
Битва возобновляется. Атака сирийского войска.
Противников ожидали еще сутки упорной битвы. Персы, чьи павшие оставались лежать на солнце непогребенными, поникли духом после предыдущих неудач. Однако, их надежды возлагались на слонов, вновь занявших свои места на поле боя. Каждого из них окружали пехотинцы и всадники. Сражение только начиналось, когда внезапно вперед ринулся Хашим с основной массой пришедших из Сирии воинов. Пронесшись по долине, он устремился прямо на врага, смешал его ряды, и, достигнув берега реки, победоносно поскакал назад, встреченный радостными возгласами. Бой шел жестокий, удача переходила из рук в руки. Йездегерд, энергичный в критические минуты, бросил в самое пекло своих телохранителей. Ужасом для арабов оставались слоны, вновь сводившие на нет все их усилия. В решающий момент Саад обратился за помощью к Аль-Кааке, творившему чудеса, повергшему наземь в одной схватке сразу тридцать персов. Летописцы с благодарностью отмечают: «не положи Господь на сердце Кааке свершить такие подвиги, пришлось бы нам оплакивать этот день». Саад сообразил, что единственными уязвимыми местами у слона оставались глаза и хобот. «Цельтесь туда! — воскликнул он, — и мы избавимся от этой напасти!» Это рискованное дело взял на себя Аль-Каака с братом Азимом и группой воинов. Вождями стаду слонов служили два громадных зверя. Спешившись, Аль-Каака храбро бросился вперед и в глаз одного из них, «огромного белого слона», нанес удар своим копьем.
Слоны обращены в бегство.
Ослепленный жгучей болью, слон замотал в страхе головой, сбросил на землю махаута и, размахивая хоботом, отшвырнул Аль-Кааку в сторону. Второму зверю пришлось еще хуже, ибо его поразили в оба глаза и изранили хобот. Испуская жуткий крик агонии, ослепленное, взбешенное животное ринулось на ряды арабов. Крики и копья погнали его назад на персов. Зверь дико заметался посреди двух армий, пока за ним не последовали другие слоны, врезавшиеся в персидский строй. Все стадо огромных животных — с воздетыми ввысь хоботами, грозно трубя на ходу и сметая все на своем пути — бросилось в реку и скрылось на противоположном берегу. На время битва прекратилась, поскольку притихшие стороны оказались увлечены необычайным зрелищем. Но вскоре бой возобновился, продолжаясь до полной темноты. Исход сражения был до сих пор неясен.
«Ночь лязга»: бой до рассвета.
Третья ночь не принесла отдыха ни одной из сторон. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. С наступлением темноты возникла небольшая пауза, и Саад, опасаясь, что войско противника может обойти его с тыла, послал воинов стеречь броды. Для отдыха, даже и кратковременного, почти не было времени, так как ранней ночью некоторым из арабских вождей пришло в голову собрать свои племена на виду у обеспокоенного противника. Эти передвижения, совершаемые вначале без ведома Саада, спровоцировали общую свалку в темноте. Вопли сражающихся и звон оружия сделали эту ночь, названную «ночью звона», [11] беспрецедентной в летописях ислама. Звук мог сравниться только со «звоном кузнечной наковальни». Саад посвятил себя молитве, ибо на протяжении всей ночи к нему не поступало никаких определенных вестей. К утру обе армии оказались утомлены и ослаблены. Затем поднялся Аль-Каака, возглашая, что еще одна энергичная атака должна изменить ход битвы, «ибо победа всегда требует упорства до конца». И арабы, целые сутки сражавшиеся без отдыха, вновь поднялись, со всею бодростью и рвением, в новую атаку.
Персы побеждены, а Рустен убит.
Персидские фланги дрогнули. Стремительная атака пробила в их центре брешь, оголив берег, с сидящим на троне Рустеном. Поднялся буйный ветер, и балдахин, никем больше не поддерживаемый, был снесен в реку. У несчастного князя едва хватило времени отскочить и притаиться под вьючным мулом, когда чей-то случайный удар обрушил тяжелую поклажу на его спину. Он пополз в реку, намереваясь укрыться в камышах. Но один воин заметил и узнал своего знатного противника, вытащил Рустена оттуда и прикончил на месте; затем, взобравшись на его трон, громко возгласил о кончине побежденного князя. [12]
Конец персидской армии.
Вскоре после того, как был убит предводитель армии персов, началось ее беспорядочное бегство и избиение. Некоторым отрядам удалось переправиться по дамбе; но вскоре она была отрезана (возможно, самими персами, чтобы предотвратить преследование), и снесена сдерживаемым потоком вместе с множеством находившихся на ней воинов. Слева и справа, сверху и снизу берега реки мусульмане беспощадно преследовали беглецов. Равнина вдоль и поперек была усыпана трупами. Множество бегущих, загнанных в топи и болота, были безжалостно зарублены. Но армия ислама была слишком истощена, чтобы продолжать преследование.
Потери мусульман.
Потери мусульман значительно превышали те, что были в предшествующих сражениях. В последнем столкновении они потеряли шесть тысяч воинов, кроме того, еще две с половиной тысячи погибли днями раньше. По окончании битвы женщины и дети с дубинками и кувшинами воды вышли на поле с двойной миссией: милосердия и возмездия. Каждого сраженного мусульманина, еще теплого и дышащего, они нежно поднимали и смачивали его губы водою. Но к раненым персам у них не было милости; им была уготована иная участь — подняв свои дубинки, они обрушивали на головы «удар милосердия». Таким образом, ислам, в этот момент подавил жалость и посеял в душах женщин, и даже маленьких детей, хладнокровную жестокость.
Обильная добыча.
Добыча была обильной, и не имела себе равной ни по количеству, ни по ценности. Каждый воин получил по шесть тысяч монет, не считая особых даров для ветеранов и тех, кто проявил особый героизм. Стоимость снятых с тела Рустена драгоценностей составила семьдесят тысяч монет, хотя самая ценная его вещь, тиара, была утеряна. Огромное царское знамя, захваченное на поле боя, было сшито из леопардовых шкур и так богато расшито драгоценными камнями, что было оценено в сто тысяч монет. Таким образом, не вылезавшие из нужды арабы теперь утопали в сокровищах Востока, всю ценность которых они даже были не в силах постичь.
Важность победы.
Для врага поражение оказалось поистине судьбоносным. Чуть больше тридцати месяцев прошло с тех пор, как нога Халида вступила на землю Аль-Ирака; и вот уже империя —которая пятнадцать лет назад смогла смирить войска Византии, разорить Сирию и победоносно раскинуть свои шатры на Босфоре — рушилась под ударами арабов, чья сила никогда не превышала тридцати-сорока тысяч воинов с бесхитростным оружием. Битва при Аль-Кадисии помогает нам решить загадку. С одной стороны здесь была равнодушная, раболепная покорность; с другой же — неукротимый дух, который после долгих и изматывающих часов битвы поднял мусульман в решающую атаку. Многочисленная армия, на которую истощились последние резервы Персии, оказалась полностью разгромлена; и, хотя разбитым отрядам удалось бежать через реку, военная мощь Персии так больше и не поднялась на подобную высоту. Страна вдоль и поперек была охвачена страхом. Кочевники по обеим сторонам Евфрата больше не колебались. Многие из них, хотя и оставались христианами, уже сражались в рядах ислама. Теперь они шли к Сааду, говоря: «Племена, которые первыми приняли ислам, оказались мудрее нас. Ныне, когда Рустен сражен, мы примем новую веру». Вот так, многие из них заявили о новом вероисповедании.
Известия, полученные Омаром.
Эта битва (датируемая де Гежем концом 637 г.) так долго ожидалась, и приготовления велись в таком огромном масштабе, что об ее исходе сразу заговорили повсюду: «от Аль-Озейба далеко на юге до Адена, и от Убуллы до Иерусалима», как о сражении, где решилась судьба ислама. Халиф уже привык выходить рано утром в одиночку далеко за ворота Медины, чтобы не пропустить возможность встретить посыльного с поля боя. В конце концов, к городу подъехал посланник на верблюде, который на вопрос Омара коротко ответил: «Господь разгромил персидское воинство». Неузнанный Омар последовал за ним пешком, жадно вникая в рассказ о ходе великой битвы.
Когда они вошли в Медину, народ окружил халифа и, приветствуя, пожелал ему радости победы. Смущенный посланник воскликнул: «О, повелитель правоверных! что ж ты не сказал мне?» «Э, все в порядке, брат мой», — просто отвечал халиф. Таков был скромный облик того, кто на тот момент был могущественнее, чем кесарь или хосров.
Примечания:
1. Игра слов: «Саад» значит «лев».
3. «Жизнь Мухаммада», с. 58, 63.
4. Они отличались от верховых слонов двора и знати, и, вероятно, все были завезены из Индии. Слон не использовался ассирийцами в военных действиях. Его изображения редко встречаются в их настенных росписях, и только в мирной обстановке.
6. То же слово, что и «шекина», божественное влияние, сохраняющее сердце: суры ix . и xlviii . Обычай декламации подобных сур или отрывков из них перед битвой сохранился и до наших дней.
7. Его незамысловатая песня была примерно такого содержания:
«Девушка с заплетенными косами, молочно-белой грудью и тонкими пальчиками,
Хорошо знает героя, укладывающего воинов на землю!»
8. Табл. i . 2312 и далее. Другой источник, 2354 и далее.
9. Он признался Сельме, что за кубком вина пел следующую песнь:
«Как умру, похороните средь лозы корней,
Пусть вбирают кости влагу день и ночь подряд,
Не хочу, чтобы равнина была могилой мне —
Там, боюсь, мне не отведать сладкий виноград».
Но он дал ей слово, что больше не будет ни злоупотреблять вином, ни оскорблять эмира. Сельма добилась его освобождения, и он успел присоединиться к своим боевым товарищам в последний решающий день.
11. Харир (табл.) называет четвертый день просто «днем Аль-Кадисии». У каждого дня было свое имя, как мы отмечали. Названия первого и третьего (в некоторых рукописях дается прочтение «Зимас» вместо «Имас» или «Амас»; последнее означает «упорную битву») не имеют определенного смысла, возможно, это названия мест. Второе может означать «помощь», которую оказали войска, подоспевшие из Сирии. См. C . de Perceval , том. iii . с. 481. Гиббон (гл. iii .) не упоминает первый день, называя остальные три, как «помощь», «сотрясение» и «лязг».
12. Табл. i . 2336-7; отчеты немного разнятся в деталях.
<< Глава 13 | Содержание | Глава 15 >>