«…Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его».
Было утро пятницы, и преподобный Генри Максвелл пытался закончить свою проповедь для воскресного утреннего богослужения. Его постоянно отрывали от дела, и беспокойство пастора росло по мере того, как солнце продвигалось к зениту. Увы, текст проповеди все никак не желал принимать надлежащий вид.
— Мери, — попросил пастор свою жену, поднимаясь вверх по лестнице в кабинет после очередного перерыва, — если кто-нибудь еще придет после этого, прошу тебя, скажи, пожалуйста, что я очень занят, и не могу спуститься вниз, если только это не что-нибудь чрезвычайно важное.
— Хорошо, Генри. Только я собиралась сходить в детский сад, так что весь дом в твоем распоряжении.
Пастор поднялся в свой кабинет и закрыл за собою дверь. Через несколько минут он услышал, как ушла его жена, и в доме наконец-то наступила тишина. Со вздохом облегчения он устроился за рабочим столом и начал писать. Выбранный им отрывок был из Первого послания Петра, 2:21: «Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его».
В первой части проповеди Генри Максвелл намеревался уделить особое внимание искуплению, как личной жертве, сделав упор на том, что Иисусу пришлось постоянно страдать: и в течение всей Своей жизни, и умирая. Далее проповедник хотел развить тему искупления, заострив внимание своих слушателей на примерах из жизни и учения Иисуса, показывая, как вера во Христа помогала совершить спасение людей благодаря примеру или характеру, раскрытому Им людям для подражания. Пастор приступал теперь к третьему и последнему разделу своей проповеди, где речь шла о необходимости следования Иисусу, Его жертве и примеру. [1]
Он написал на бумаге: «Три шага. В чем они состоят?», и уже собирался перечислить их в логической последовательности, когда вдруг внизу резко прозвенел звонок. Это был один из тех заводных звонков, который всегда разражался таким громким звуком, как если бы часы намеревались пробить все двенадцать ударов сразу.
Генри Максвелл продолжал сидеть за своим рабочим столом, и лишь немного нахмурился. Он не сдвинулся с места, чтобы ответить на звонок. Очень скоро звонок повторился вновь; тогда он поднялся и подошел к одному из окон, из которых открывался вид на главный вход. На ступеньках крылечка стоял какой-то человек. На вид он был молод, причем одет очень бедно.
«Выглядит как бродяга, — сказал вслух пастор, — я думаю, мне стоит спуститься и…»
Не закончив свою мысль, Максвелл спустился вниз и открыл дверь. Какое-то мгновенье пастор и его гость стояли молча, глядя друг другу в глаза, затем нищенского вида молодой человек сказал:
— Я оказался без работы, и подумал, может быть, вы могли бы нанять меня для какой-нибудь надобности…
— Ничем не могу Вам помочь! В наше время не так-то просто найти работу, — ответил пастор, начиная потихоньку затворять дверь.
— Я не знаю, но возможно Вы бы могли порекомендовать меня в городскую железную дорогу или управляющему железнодорожными мастерскими. Или посоветуйте обратиться куда-нибудь еще, — продолжал молодой человек, нервно теребя свою изрядно выцветшую шляпу. Он постоянно перекладывал ее из одной руки в другую.
— Полагаю, это вам никак не поможет. Вы должны меня извинить, но я очень занят этим утром. Надеюсь, вы что-нибудь найдете. Мне очень жаль, что не могу вам ничего предложить у себя по дому. Но у меня только одна лошадь, да корова, и со всем хозяйством я справляюсь сам.
Преподобный Генри Максвелл закрыл дверь и послушал, как шаги молодого человека затихают вдали. Когда он поднимался в свой кабинет, то из окна столовой увидел, как молодой незнакомец медленно брел вниз по улице, все еще сжимая свою шляпу обеими руками. В его фигуре было что-то до того подавленное, он выглядел таким бездомным и заброшенным, что пастор на минутку задержался, глядя ему вслед. Затем он вернулся к своему рабочему столу, и со вздохом продолжил писать с того места, где остановился.
Больше Максвелла от работы никто не прерывал, и когда через два часа вернулась домой жена, проповедь была уже закончена, отдельные листы собраны вместе, аккуратно сшиты и положены на его Библию. Все было подготовлено к воскресной утренней службе.
— Странная вещь произошла в детском саду этим утром, Генри, — сообщила во время обеда его жена, — Ты знаешь, мы с миссис Браун ходили сегодня в школу, и сразу после игр, когда дети еще сидели за столами, открылась дверь, и вошел какой-то молодой человек, сжимая обеими руками очень грязную шляпу. Он присел у порога и за все время не проронил ни слова, только смотрел на детей. По всей видимости, это был бродяга, и мисс Рен и ее помощница мисс Кайл поначалу немного испугались, но он сидел очень тихо, и спустя несколько минут ушел прочь.
— Возможно, этот человек просто устал, и хотел где-нибудь отдохнуть. Мне кажется, это тот самый мужчина, что заходил сюда. Ты говоришь, он выглядел как бродяга?
— Да, он был ужасно грязный, в оборванной одежде, весь в пыли. Так обычно выглядят бродяги. На вид ему не больше тридцати лет, ну, может, тридцать три от силы.
— Да, это тот же самый человек… — сказал п реподобный Генри Максвелл задумчиво.
— Закончил ли ты свою проповедь, Генри? — поинтересовалась жена через какое-то время.
— Да, все готово. Эта неделя оказалась для меня очень насыщенной. Мне прошлось немало попотеть, чтобы подготовить очередные две службы.
— Я надеюсь, твои проповеди придутся по душе большой аудитории наших прихожан в воскресенье, — ответила его жена, улыбаясь. — О чем ты собираешься говорить на утренней службе, Генри?
— О следовании Христу. Я буду разбирать искупление, говорить о его составных частях: жертве и примере для подражания. Затем я укажу те шаги, что необходимо предпринимать для того, чтобы следовать жертве Христа и Его примеру.
— Я уверена, у тебя получится хорошая проповедь. Надеюсь, что в это воскресенье не будет дождя. В последнее время было так много ненастных дней в конце каждой недели.
— Да, в последнее время аудитория была не слишком большой. Люди не решатся пойти в церковь в грозу, — говоря это, п реподобный Генри Максвелл не удержался от вздоха. Пастор задумался о том, с какой тщательностью и с каким усердием готовил он свои проповеди, надеясь собрать многочисленных слушателей, большинство из которых так и не пришло.
Но воскресное утро в городке Реймонд выдалось на редкость погожим. Это был один из тех ясных деньков, которые случаются после долгого периода непогоды, непрекращающихся дождей, ветра и слякоти. Воздух был чистым и бодрящим, на небе ни одного тревожного знака, и все прихожане мистера Максвелла собирались пойти в церковь. Когда в одиннадцать часов началась утренняя служба, большое здание оказалось полностью заполнено. Излишне говорить, что аудиторию составляли хорошо одетые и наиболее респектабельно выглядящие горожане Реймонда.
Считалось, что «Первая Церковь» Реймонда обладала лучшей музыкой, какую только можно было купить за деньги, и хоровое исполнение этим утром (пел квартет) стало источником подлинного наслаждения для паствы. Первый же гимн наполнил сердца людей упоением. Все музыкальное сопровождение было построено в соответствии с темой проповеди. И к словам гимна:
— «Крест, Иисусе, свой беру я; все оставив, вслед иду…»
— была тщательно подобрана самая современная музыка. [2]
Перед самой проповедью прозвучало соло еще одного хорошо известного гимна. Чистое сопрано выводило:
— «Куда б ни вел меня, я — с Ним, я с Ним, я с Ним пройду весь путь…»
Стоя за ширмою из резного дуба, символически украшенной изображениями креста и короны, Рейчел Уинслоу выглядела в это утро особенно красивой. Но ее голос был даже прекраснее, чем лицо, и это имело большое значение. Когда она поднялась со своего места, по рядам пролетел шепоток предвкушения. Мистер Максвелл, довольный, как и все собравшиеся, расположился за кафедрой. Пение Рейчел Уинслоу всегда служило для пастора прекрасной поддержкой. Он специально планировал ее сольные гимны перед своими проповедями. Пение Рейчел приводило аудиторию в некое возвышенное состояние, что делало его последующие речи более впечатляющими.
Люди говорили сами себе, что никогда не слышали такого пения, даже в «Первой Церкви». Было очевидно, что если бы не церковная служба, ее соло было бы встречено громом оваций. Проповеднику даже показалось, что при возвращении Рейчел на место по церкви пронеслось нечто подобное несостоявшимся аплодисментам или легкому топанью ногами по полу. Его это несколько встревожило. Однако когда он поднялся и положил текст своей проповеди на Библию, то сказал себе, что, по всей видимости, просто ослышался. Разумеется, такого быть не могло! Впрочем, уже через несколько мгновений он оказался настолько поглощенным своей проповедью, что, в удовольствии от своей собственной речи, успел позабыть про все остальное.
Никто не смог бы обвинить Генри Максвелл а в том, что его проповеди наводили на слушателей скуку. Напротив, пастора нередко упрекали в излишней эмоциональности: не столько за то, что он говорил, сколько за то, как это было сказано. Но прихожанам «Первой Церкви» такая манера была по вкусу. Это придавало их проповеднику, да и всему приходу, некую исключительность, что было весьма приятно.
Также было правдой и то, что пастор «Первой Церкви» обожал проповедовать. Он редко позволял себя заменить. Каждое воскресенье преподобный Максвелл хотел стоять за своей кафедрой лично. Это были для него пьянящие полчаса, когда он смотрел на свою церковь, полную народа, и знал, что его слушают. Причем, священнослужитель был исключительно чувствителен к количеству собиравшихся прихожан. Ему никогда не удавалось хорошо проповедовать перед маленькой аудиторией. Погода также оказывала на него несомненное влияние. Он оказывался в своей лучшей форме, находясь именно перед такой аудиторией, как сегодня, и в такой день, как сегодня. Читая проповедь, Максвелл чувствовал, как переполняется удовольствием. Его церковь считалась в городе первой. У нее был самый лучший хор. Среди ее членов находились поистине выдающиеся люди, представители богатых кругов, высшего общества и интеллигенции Реймонда. Сам он собирается отправиться этим летом в трехмесячный отпуск заграницу, и обстоятельства, складывающиеся в его пасторате, его влияние и его положение, как пастора «Первой Церкви» в городе…
Неизвестно, насколько преподобн ому Генри Максвелл у было понятно, как он собирается использовать эту мысль в связи с сегодняшней проповедью, но, подходя к ее завершению, он подумал о том, что в каком-то смысле его речь уже отразила все переполнявшие его чувства. Эти чувства органично вплелись в контекст его проповеди. Может быть, на их выражение ушло всего несколько мгновений, но священнослужитель не сомневался, что сумел мимоходом отразить и свое положение, и свои эмоции, как будто он произносил какой-нибудь личный монолог. Да, его речь явно передавала всю красоту чувства глубокого внутреннего удовлетворения.
Проповедь оказалась интересной. Она была полна метких выражений, которые были призваны обратить на себя внимание слушателей и надолго остаться в их памяти. Произносимые с оттенком поистине драматичной страсти, подобранные пастором слова, находясь в пределах хорошего вкуса, никогда не давали повода для того, чтобы заподозрить его в пустословии или декламации, и были очень эффектны. Если преподобный Генри Максвелл чувствовал в это утро удовлетворение от положения своего пастората, то и прихожане «Первой Церкви» испытывали схожие чувства. Они поздравляли себя с тем, что имели за кафедрой такого просвещенного и утонченного священника, обладающего весьма эффектной внешностью, и проповедующего с таким воодушевлением. Да, их пастырь был полностью свободен от этого вульгарного, шумного и неприятного маньеризма!
Но внезапно, это совершенное единство и согласие, достигнутое между проповедником и его аудиторией, оказалось нарушено в самом апогее, причем весьма примечательным образом. И даже трудно определить, до какой степени была шокирована публика этим внезапным и грубым вторжением. Оно было столь неожиданным, и находилось в таком несоответствии с общим настроением всех присутствующих, что не оставило ни места для каких-либо возражений, ни времени, чтобы оказать ему сопротивление.
Итак, проповедь плавно подошла к концу. Мистер Максвелл как раз прикрыл половиной своей большой Библии текст произнесенной речи и уже собирался сесть, в то время как квартет, наоборот, был готов подняться, чтобы исполнить заключительный гимн:
— «Все для Христа, все для Христа, души моей искупленной все силы…»
— когда вся паства была потревожена внезапно раздавшимся звуком мужского голоса. Голос этот донесся сзади, откуда-то из самых дальних рядов под галереей. В следующий момент из тени показалась фигура незнакомого мужчины. Он шел по среднему ряду церковного зала.
Прежде чем ошарашенные прихожане могли составить себе хоть какое-нибудь представление о том, что происходит, мужчина достиг открытого пространства перед кафедрой. Здесь он повернулся лицом к аудитории.
— Я все думал, с того самого момента, как пришел сюда, — эти слова были сказаны еще под галереей, и он еще раз повторил их, — вот, если бы можно было сказать словечко перед закрытием службы. Нет, я не пьяный и не сумасшедший, и я совершенно безобиден, но если я умру, а по всей вероятности это случится через несколько дней, то мне хотелось бы ощутить напоследок удовлетворение от мысли, что я сказал свое слово в таком месте как это, да еще перед такой толпой народа.
Генри Максвелл не успел сесть на свое место, и теперь продолжал стоять, облокотившись на кафедру, глядя сверху вниз на незнакомца. Это был тот самый человек, что приходил к нему в пятницу: тот же грязный, оборванный молодой человек с наружностью нищего. Он и здесь обеими руками держал свою выцветшую шляпу. Похоже, это его излюбленный жест. Он был небрит, и его волосы выглядели всклокоченными и спутанными. Маловероятно, чтобы когда-либо кто-нибудь, подобный ему, стоял перед аудиторией «Первой Церкви», да еще близ алтаря. Было бы вполне привычным встретить подобного сорта людей на улице, или вблизи железнодорожных мастерских. Да, такой народ обычно шатается по улицам туда и обратно. А чтобы бродяга зашел в церковь — это практически неслыханное дело!
Ни в манере говорить, ни в самом тоне незнакомца не было ничего оскорбительного. Он не был возбужден и говорил тихим, но отчетливым голосом. Стоя за кафедрой, хотя и потеряв дар речи от изумления перед происходящим, мистер Максвелл вдруг подумал, что каким-то образом действия незнакомца напоминают ему об одном человеке, которого он однажды видел во сне — тот так же ходил и говорил.
Никто из присутствующих в зале не сделал ни единого движения, чтобы остановить незнакомца, или каким-то образом прервать его. Возможно, на смену первому шоку от его внезапного появления, пришло искреннее недоумение относительно того, как будет лучше поступить. Как бы то ни было, он продолжал, словно и не задумываясь о возможности того, что его могут прервать, и не беспокоясь о своем необычном виде, которым он нарушал благопристойность службы «Первой Церкви». И во время его речи лицо остававшегося за кафедрою проповедника с каждым мгновением становилось все бледнее и печальнее. Но и он не сделал ни единой попытки, чтобы остановить самозванца, и все присутствующие сидели в гробовой тишине. Еще одно лицо, лицо Рейчел Уинслоу , выглядело очень бледным: она сосредоточенно смотрела из хора вниз на фигуру нищего с потертой шляпой. Впрочем, ее лицо оставалось замечательным при любых обстоятельствах. Под давлением обстоятельств момента (а инцидент был действительно неслыханным!), оно было так отчетливо выразительно, как будто некий художник заключил его в огненную раму.
— Нет, я не какой-нибудь бродяга, хотя никогда не слышал, чтобы в учении Иисуса говорилось о том, чтобы один вид бродяг менее заслуживал спасения, чем другой. Вы тоже не слышали? — Он задал вопрос так естественно, как будто бы все собрание было небольшим библейским классом. Пришелец сделал небольшую паузу , и тяжело закашлялся . Затем он продолжил :
— Я потерял работу десять месяцев назад. Я работаю печатником по найму. Новые линотипные машины являются, не спорю, прекрасным изобретением, но я знаю шестерых мужчин, которые лишились жизни в течение одного года, благодаря этим самым машинам. Конечно же, я не обвиняю газеты за то, что они приобретают эти станки. Ну, в общем , как человеку зарабатывать ? Да, знаю, я выучился только одному ремеслу, и это все, что я умею делать. Я скитался по всей стране, пытаясь найти что-нибудь. Но таких, как я, великое множество. Я не жалуюсь, разве это жалобы? Просто привожу факты. Но пока я сидел вот здесь под галереей, я все думал, является ли то, что вы называете следовать Христу, тем, чему Он учил? Что Он имел в виду, когда сказал: «Иди за Мной»?! Вот, пастор сказал, — здесь он обернулся и посмотрел вверх на кафедру, — что ученику Иисуса необходимо идти по следам Его, и он сказал, что эти «следы» или шаги есть «послушание, вера, любовь и подражание». Однако я не слышал, чтобы он объяснил, что все это означает, особенно, относительно последнего шага. Что вы , христиане , подразумеваете под хождением по следам Иисуса ?
— Три дня я скитался по этому городу в поисках работы. И за все это время я не услышал ни единого слова сочувствия или утешения за исключением вашего пастора, который сказал, что ему очень жаль, и выразил надежду, что мне удастся найти какую-нибудь работу. Я думаю, это происходит оттого, что вы так часто оказывались обманутыми профессиональными бродягами, что потеряли всякий интерес к нищим любого рода. Я никого не обвиняю, нет, нет! Просто констатирую факты. Разумеется, я понимаю, что вы не можете бросить все свои дела, и заниматься поисками работы для людей такого сорта как я. Да я и не прошу вас этого делать; но вот не дает мне покоя вопрос, что же означает следовать Иисусу? Что вы имеете в виду, когда поете: «Я с Ним, я с Ним, я с Ним пройду весь путь?» Имеете ли вы в виду то, что вы страдаете и, отрекаясь от себя, пытаетесь спасти погибшее, страдающее человечество, что, как, я понимаю, делал Иисус? Что вы подразумеваете под этим? Я видел множество созданий на краю гибели. Я знаю, что в этом городе, в таком положении как я, находятся не меньше пяти сотен мужчин. У большинства из них есть семьи. Моя жена умерла четыре месяца назад. Я рад, что ее страдания закончились. Моя маленькая дочка осталась с семьей одного печатника, пока я не найду работу. Вот меня что смущает: я вижу столько христиан, пребывающих в роскоши и поющих: «Крест, Иисусе, свой беру я; все оставив, вслед иду…» И при этом я вспоминаю, как моя жена умирала в одном из доходных домов Нью-Йорка, задыхаясь без воздуха, и прося Господа забрать к Себе и нашу маленькую дочку тоже. Я, разумеется, не ожидаю, что вы, люди, можете предотвратить каждую смерть от голода, от недостатка нормального питания и от спертого воздуха многоквартирного доходного дома, но что же тогда означает следовать Иисусу? Я так понимаю, что многие христиане являются владельцами доходных домов. Владелец того дома, в котором умирала моя жена, был членом церкви. И я не знаю, правильно ли он понимал: как это, «пройти за Иисусом весь путь»? Было ли это следование правильным в его случае? Я слышал, как однажды вечером на одном из молитвенных собраний люди пели:
— «Все для Христа, все для Христа, души моей искупленной все силы,
Все мысли и мои деянья, все мои дни, до самой до могилы…»
— и думал, сидя снаружи на ступеньках церкви, что они хотят сказать этими словами. Мне почему-то кажется, что в мире огромное количество проблем просто бы не существовало, если бы все те люди, что поют такие песни, встряхнулись бы и стали жить по этим словам. Ну , наверное , я чего - то не понимаю . Но к ак бы поступил Иисус? Это вы имеете в виду, когда говорите о следовании по Его стопам? Мне по временам кажется, что у людей в больших церквях все есть: и хорошие одежды, и красивые дома, в которых они живут, и деньги, чтобы тратить на всякую роскошь, и летом они могут выезжать на отдых. А вот люди вне церкви, их же тысячи, вы понимаете — так они тысячами умирают в доходных домах, бродят по улицам в поисках работы, и знать не знают, что такое пианино или картина на стене в собственном доме! Они так и проводят целую жизнь, в нужде, в пьянстве и грехе.
Внезапно мужчина резко согнулся, шатнувшись в направлении стола для причастия. Его закопченная рука ухватилась за край чистой скатерти, а выскользнувшая из нее шляпа упала на ковер у ног незнакомца. По собранию пробежало волнение . Доктор Вест приподнялся со своего места на скамье, но вся публика замерла, погрузив церковь в полнейшую тишину. Казалось, ничей голос или движение не решаются ее нарушить. Побледневший мужчина прикрыл глаза свободной рукою и тут же, без всякого предупреждения, тяжело рухнул лицом на пол, вытянувшись во весь рост в проходе. Генри Максвелл поспешил сказать :
— Будем считать нашу службу законченной .
Примечания:
1. Ход мысли пастора Максвелла — и самого Шелдона — указывает на очень глубокую проблему. Можно, и нужно, подражать Христу в Его неэгоистичном характере, но опасно пытаться подражать принесенной Им жертве. Пытаться повторить Его жертву означает отрицать Самого Христа, Его уникальность для всего человечества и для каждого человека в отдельности. Показательно для Максвелла делать акцент на поступках Христа: «жертве» и «примере», обходя вниманием Его учение. — Прим. перев .
2. Популярный гимн Генри Лайта “Jesus , I My Cross Have Taken” на музыку Вольфганга Моцарта в аранжировке Губерта Майна, современника Шелдона. — Прим. перев.