«Кто Мне служит, Мне да последует».
Было уже около полуночи, когда служба в «Прямоугольнике» закончилась. Грей не ложился до самого воскресного утра, молясь и беседуя с небольшой группой обращенных, которые, переполненные огромными впечатлениями своей новой жизни, цеплялись за евангелиста в полнейшей беспомощности, что делало невозможным для него оставить их, словно от Грея зависело их спасение от физической смерти. Среди этих обращенных оказался и Роллин Пейдж.
Вирджиния и ее дядя отправились домой около одиннадцати, а Рейчел и Джаспер Чейз провожали их до той улицы, на которой жила Вирджиния. Доктор Вест прошел с этой парой еще немного, до своего дома. Дальше Рейчел и Джаспер шли вместе, до дома ее матери.
Это было в самом начале двенадцатого. Теперь часы уже пробили полночь, а Джаспер Чейз сидел в своей комнате, уставившись на заваленный разными бумагами стол. Он с болезненным упорством обдумывал последние полчаса.
Он вновь заговорил с Рейчел Уинслоу о своей любви, но та не спешила сделать шага навстречу. Сложнее всего было бы определить, что именно послужило импульсом к его сегодняшнему признанию. Он поддался своему чувству без всякой задней мысли о том, к какому это может привести для него результату — настолько он был уверен, что Рейчел ответит на его любовь. Джаспер попытался восстановить в своей памяти то впечатление, которое произвела на него Рейчел, когда он впервые с ней заговорил.
Никогда еще ее красота и ее сила так не опьяняли Джаспера, как прошедшим вечером. Когда она пела, он не видел и не слышал никого вокруг. Шатер был полон по-настоящему потрясенных людей, и хотя Джаспер понимал, что находится в окружении толпы народа, эти люди ничего для него не значили. Он чувствовал, что не в силах противостоять желанию заговорить с Рейчел. И знал, что как только они останутся одни, он должен будет открыть ей свои чувства.
Теперь, когда все было уже сказано, Джаспер ощущал досаду: то ли оттого что он недооценил Рейчел, то ли случай выбрал не слишком подходящий. Он был уверен, или ему хотелось верить, что она начала проявлять к нему внимание. Джаспер не делал для нее секрета из того, что героиней его первого романа являлся его собственный идеал Рейчел, а главным героем истории он изобразил самого себя. В книге его герои любили друг друга, и Рейчел ничего на это не возражала. Но об этом больше никто не догадывался. Герои романа и их характеры были вырисованы с весьма тонким мастерством, которое не укрыло от Рейчел, когда она получила от Джаспера экземпляр книги, факт его любви к ней, и это не вызвало у нее никакого неудовольствия. Так было почти год назад.
Сейчас Джаспер Чейз заново проигрывал произошедшую между ними сцену, причем она запечатлелась в его памяти со всеми интонациями и жестами. Он даже вспомнил тот факт, что начал свой разговор с Рейчел в том самом месте авеню, где несколько дней назад повстречал ее, идущую рядом с Роллином Пейджем. Помнится, его снедало любопытство, о чем это она могла разговаривать с Роллином.
— Рейчел, — начал он, и это было впервые, когда он назвал ее по имени, — я и не представлял до сегодняшнего вечера, как сильно люблю вас. К чему скрывать то, что и так написано на моем лице? Знайте, я люблю вас, как свою жизнь! Нет, я больше не в силах утаивать от вас свою любовь, даже если бы и хотел этого.
Первый намек о ее неприятии он почувствовал, когда рука Рейчел в его ладони задрожала. Она позволяла ему говорить, не поворачивая своей головы ни к нему, ни от него. Девушка смотрела прямо перед собою, и голос ее звучал печально, но твердо и спокойно.
— Почему вы говорите мне об этом именно сейчас? Я не могу слушать об этом… после того, что мы только что пережили!
— Как? А что…— молодой человек запнулся и замолчал.
Рейчел высвободила свою руку из его руки, хотя и продолжала идти рядом. Тогда он вскричал, и в голосе его прорывалось болезненное отчаяние человека, начинающего осознавать огромную потерю именно там, где, как он думал, его ждет настоящая радость:
— Рейчел! Неужели вы не любите меня? Неужели моя любовь к вам ничего для вас не значит? Неужели она для вас не свята?!
Девушка прошла еще несколько шагов, не в силах говорить после услышанного. Они минули уличный фонарь. В его свете лицо девушки казалось бледным, но прекрасным. Джаспер попробовал вновь взять ее за руку, но Рейчел тут же сделала движение в сторону.
— Нет! — сбивчиво заговорила она. — В другое время… Мне нечего на это ответить... Вы… Вы не должны были говорить со мною… в такой момент.
Он сумел уловить в этих словах ответ на свое предложение. Джаспер Чейз был чрезвычайно чувствительным молодым человеком . И ничто меньшее, чем радостное «да!» ответ на его чувство, не могло бы его удовлетворить. Он не мог и помыслить о том, чтобы умолять ее.
— В другое время… когда я стану более достойным? — спросил он тихим голосом, но она, казалось, не слышала его. У дверей ее дома они расстались. Он с обидой подумал о том, что они даже не пожелали друг другу спокойной ночи при прощании.
Теперь, когда Джаспер мысленно возвращался к этой недолгой, но решающей сцене, то корил себя за глупую поспешность. Он не учел возбужденность Рейчел, страстную поглощенность всех ее чувств сценами в шатре, столь непривычными для ее разума. Но он не знал ее достаточно хорошо даже сейчас, чтобы понять значение ее отказа. Когда часы на здании «Первой Церкви» пробили час, он все еще сидел за письменным столом, глядя на последнюю написанную страницу своего незаконченного романа.
Поднявшись в свою комнату, Рейчел задумалась о недавнем происшествии. Чувства ее были противоречивы. Любила ли она когда-нибудь Джаспера Чейза? Да… Нет. В один момент ей казалось, что своим отказом она поставила под удар счастье всей своей жизни. В другой же она испытывала странное облегчение оттого, что сказала именно то, что должна была сказать. В ее душе росло необычное чувство: большое, всепоглощающее. Отклик на ее пение несчастных созданий в шатре, это молниеносное, могучее и благоговейное присутствие Святого Духа поразило ее так, как еще никогда прежде в жизни. В тот момент, когда Джаспер произнес ее имя, и она поняла, что он говорит ей о своей любви к ней, Рейчел охватило внезапное отвращение к этому человеку, словно он не оказал уважения тем сверхъестественным явлениям, которым они только что были свидетелями. Она чувствовала, что сейчас было не время для того, чтобы задумываться о чем-нибудь меньшем, чем слава, оказываемая Богу этими обращениями. [1] Мысль, что все то время, пока она пела, стараясь всеми силами своей души достучаться до сознания этих до отказа заполнивших шатер грешников, Джаспер Чейз оставался бесчувственным ко всему, кроме своей любви к ней, шокировала ее, как непочтительная и богохульная с ее стороны, равно как и со стороны Джаспера. Она не могла сказать точно, почему она так почувствовала, но была уверена, что, не заговори он с ней сегодня вечером о любви, ее чувства к нему остались бы прежними. Но что это были за чувства? Что он значил для нее? Может, она совершила ошибку? Рейчел подошла к книжной полке и взяла роман, который Джаспер подарил ей. Краска залила ее лицо, когда она открыла книгу на определенных страницах, которые она часто перечитывала, и знала, что они были написаны Джаспером специально для нее. Она перечла их еще раз. Но теперь они почему то совершенно ее не трогали! Девушка закрыла книгу и оставила ее лежать на столе. Постепенно она почувствовала, что ее мысли наполняются картинами, виденными ею в шатре. Вот лица мужчин и женщин, которых впервые в жизни коснулась слава Святого Духа — до чего же прекрасной штукой оказывается жизнь после всего этого! Полное перерождение открылось взору пьяного, порочного и беспутного человечества, преклонившего колени, чтобы отдать себя жизни чистой и подражающей Христу — о, это было, безусловно, свидетельством присутствия Божия в этом мире! А лицо Роллина Пейджа в одном ряду с этими несчастными отбросами трущоб! Перед ее мысленным взором всплывали картины, как если бы они происходили прямо сейчас перед ее собственными глазами: вот плачущая Вирджиния, обнимающая своего брата перед тем, как покинуть шатер. Вот мистер Грей, преклонивший колени рядом с ними. Вот та девушка, которую Вирджиния прижимает к самому сердцу, пока та что-то шепчет ей на прощанье. Все эти сцены были навеяны Святым Духом в человеческих трагедиях, доведенных до своей кульминационной точки именно там, в самом заброшенном месте во всем их Реймонде. Они твердо запечатлелись в памяти Рейчел, и были еще столь свежи, что ее комната, казалось, была наполнена всеми участниками этих сцен и их движениями.
— Нет! Нет! — сказала она вслух. — Он не имел права говорить со мною после всего случившегося! Ему надлежало уважать то место, где должны были находиться в такой момент наши мысли. Я уверена, что не люблю его: по крайней мере, не достаточно, чтобы вверить ему свою жизнь!
И после этих слов вечерние переживания в шатре вновь нахлынули на нее, заместив собою все остальные думы. Возможно, самым ярким свидетельством потрясающего духовного перерождения, охватившего сейчас «Прямоугольник», было, по ощущению Рейчел, то, что даже в тот момент, когда большая любовь сильного мужчины находилась от нее совсем рядом, духовное возрождение волновало ее куда больше, чем то, какие чувства мог испытывать лично к ней Джаспер или она к нему.
Не успели жители Реймонда проснуться утром следующего дня, как начали делиться друг с другом свежими впечатлениями о событиях, означавших поистине революционные преображения во многих столь для них привычных городских обычаях. Выступление Александер а Пауэрс а против злоупотреблений на железной дороге произвело сенсацию не только в Реймонде, но и по всей стране. Ежедневные изменения в политике Эдварда Нормана относительно управления своей газетой вызвали недоумение горожан и больше обсуждений, чем любое из последних политических событий. Пение Рейчел Уинслоу на евангелизационных собраниях в «Прямоугольнике» наделало много шума в обществе и поразило всех ее друзей.
Поведение Вирджинии Пейдж, то, что она все вечера проводила с Рейчел Уинслоу, равно как и выпадение из привычного круга своих состоятельных светских знакомых, давало пищу разговорам и расспросам. В дополнение к этим событиям, которые концентрировались вокруг людей хорошо известных, по всему городу во многих домах, как в социальных, так и в чисто деловых кругах, стали происходить странные вещи. Почти сто прихожан из церкви Генри Максвелла дали обет ничего не предпринимать, не спросив себя прежде: «Как бы поступил Иисус?», и результаты их действий во многих случаях оказывались просто неслыханными. Город казался взбудораженным, как никогда ранее . Кульминационным моментом событий последней недели стало духовное возрождение в «Прямоугольнике». Большинством людей перед воскресной церковной службой обсуждалось сообщение о подлинном обращении к Богу в шатре почти пятидесяти самых отпетых обитателей городских трущоб вкупе с Роллином Пейджем, хорошо известным в обществе завсегдатае всяких клубов.
Неудивительно, что под давлением обрушившихся на город событий «Первая Церковь» Реймонда пришла к утренней проповеди в состоянии, которое делало ее очень чуткой к любой из великих истин. Возможно, ничто так сильно не потрясло горожан, как те огромные изменения, произошедшие с их пастором с того самого момента, как он предложил им подражать в своих поступках Иисусу. Нет, его проповеди больше не впечатляли драматической манерою речи. Удовлетворенная, самодовольная, расслабленная поза его статной фигуры и холеное лицо за кафедрой уступили место манере, которая не имела нечего общего с его прежним стилем чтения проповеди. Проповедь превратилась в послание. Она перестала быть просто чтением. И это послание доносилось до людей с любовью, искренностью, увлеченностью, страстью, смирением, которое было полно воодушевления об истине и делало проповедника не более выдающимся, чем требовалось для того, чтобы служить живым голосом Самого Бога. Его молитвы были не похожи на те, что его прихожанам приходилось слышать ранее. Они часто прерывались, а в некоторых фразах даже проскальзывали грамматические ошибки. И когда же это Генри Максвелл так забывал себя в молитве, чтобы делать ошибки подобного рода? Он осознавал, что нередко его охватывала особая гордость за свою безупречную дикцию и манеру чтения своих проповедей и молитв. Было ли возможным, чтобы пастор до того возненавидел элегантную утонченность формальных публичных молитв, чтобы целенаправленно отказаться от своей прежней педантичной манеры молиться? Наиболее вероятно, что он вообще не думал об этом. [2] Его огромное стремление выразить нужды и потребности своих прихожан, делало его невнимательным к своим случайным ошибкам. Несомненно, что никогда прежде он не молился так успешно, как сейчас.
По временам сила и важность проповеди оказывались обязанными состоянию аудитории более, чем какому-нибудь новому, потрясающему или красноречивому выражению или выдвинутому аргументу. [3] С таким состоянием столкнулся Генри Максвелл и этим утром во время проповеди против салунов, в соответствии с той целью, что он определил для себя еще неделю назад. Ему нечего было сказать нового о дурном влиянии салунов в Реймонде. Да и какие могли быть новые факты? Пастор не располагал никакими особо поражающими воображение иллюстрациями о могуществе салунов в бизнесе и политике. Что он мог сказать такого, чего уже не было сказано ратующими за трезвость ораторами великое множество раз? Сильное впечатление от его послания было обязано необычности самого факта его проповеди о салунах как таковых вкупе с недавними событиями, которые и без того взволновали прихожан. Максвелл никогда на протяжении десяти прежних лет своего пастората не упоминал салуны, как нечто такое, к чему следует относиться, как к врагу, не только для бедных и не способных противостоять соблазну людей, но и для всей деловой жизни города, да и самой церкви. Он говорил сейчас с такой свободой, которая, кажется, соразмерялась с его полной убежденностью в том, что Иисус бы говорил точно так же. Ближе к концу он призвал своих прихожан не забывать о новой жизни, которая началась в «Прямоугольнике». Близились очередные выборы городской администрации. Вопрос о выдаче лицензий на торговлю спиртным должен был стать предметом обсуждения на предстоящих выборах. И как же быть бедным созданиям, только что почувствовавшим радость освобождения от греха? Кто может обеспечить им свободу от своего злосчастного окружения, от этого пьяного ада? Было ли сказано хоть одно слово учениками Христа, деловыми людьми, гражданами их города, против продления лицензий для преступных, производящих и торгующих позорным пойлом заведений? Разве не самым христианским поступком, который они могли бы совершить, исполняя в этом вопросе свой гражданский долг, станет борьба с салунами на выборах, избрание на городские административные посты хороших людей и очищение муниципалитета? Насколько в состоянии одни лишь молитвы сделать наш Реймонд лучше, в то время как наши голоса и поступки в действительной жизни поддерживают врагов Христа? Разве так бы поступил Иисус? Какой ученик может представить Его, отказывающегося пострадать или взять Свой крест в этом вопросе? Много ли членов «Первой Церкви» действительно пострадало, в своем стремлении подражать Иисусу? Является ли христианское ученичество делом одного лишь сознания, обычаем или традицией? Где же место для страдания? Не следует ли, желая идти по следам Иисуса, взбираться и на Голгофу, так же как и на Гору Преображения?
Призыв пастора в этом отношении оказался гораздо сильнее, чем он мог предполагать. Не будет преувеличением сказать, что духовное напряжение слушателей достигло к тому моменту своей самой наивысшей точки. Подражание Иисусу, которое было начато группой добровольцев, стало действовать в рядах их церкви подобно дрожжам, и Генри Максвелл оказался бы крайне удивлен, будь он в состоянии оценить всю силу стремления со стороны своих прихожан взять и нести свой собственный крест. Во время его утренней проповеди, еще до того, как он ее завершил, обращаясь к людям с той же любовью, с которой говорил со Своими апостолами две тысячи лет назад их Учитель, многие мужчины и женщины в церкви Максвелла стали повторять про себя те же самые слова, что некогда столь страстно выпалила своей матери Рейчел: «Я хочу сделать что-нибудь такое, что мне чего-нибудь стоило, что оказалось бы с моей стороны определенной жертвой!» «Я жажду пострадать за что-нибудь!» Действительно, Маззини оказался прав, когда говорил, что ни один призыв не имеет такой силы в конечном итоге, как призыв: «Придите и пострадайте».
Служба была закончена, и основная аудитория расходилась по домам. Генри Максвелл вновь обнаружил себя стоящим перед небольшою группою собравшихся в лекционном зале, как и два предыдущих воскресенья. Он попросил остаться всех, давших прежде обет послушания, а также тех, кто хотел бы к ним присоединиться. Подобные собрания по окончании основной службы, похоже, отныне становились необходимостью. Когда пастор вошел в зал и увидел лица собравшихся там, сердце его затрепетало. В комнате находилось не меньше сотни людей! Присутствие Духа Святого еще никогда не было столь ощутимо. Священник отметил отсутствие Джаспера Чейза. Но все остальные были на месте. Генри попросил Милтона Райта начать молитву. Сам воздух казался наполненным Божиими благословениями. Что могло противостоять такой евангелической силе, такому крещению Духа Святого? И как они могли обходиться без Него все эти годы?
Люди советовались друг с другом, многие молились совместно. Начиная с этого собрания Генри Максвелл станет отмечать целый ряд важных событий, которые со временем прочно войдут в историю «Первой Церкви» Реймонда. Люди же, разойдясь после своей встречи по домам, еще долго оставались под впечатлением славы и силы Духа.
Примечания:
1. По мнению автора, независимо от личных отношений Рейчел и Джаспера, любовь между мужчиной и женщиной явно выглядит неким «низким» чувством. Это крайне опасное заблуждение, ведь Бог никогда не становится между мужчиной и женщиной, если их любовь друг к другу безусловна. Здесь позиция автора отражает фундаментальное противоречие с основами мироздания. С Божьими основами, не человеческими. Человеку, отвергающему любовь в любом ее проявлении, становится невозможно познать Бога. Настоящая любовь — исключительно чистое и облагораживающее чувство, причем влюбленный человек становится даже неспособным на преступление: «Любви все возрасты покорны, Ее порывы благотворны».
2. Нужно пояснить, что во времена Шелдона о возможности смены имиджа путем его преднамеренного «упрощения» при публичных выступлениях еще не знали. Тем более, о намеренном искажении своего произношения. Генри Максвелл ведет себя абсолютно искренне. Скорее всего, Ленин, в отличие от Горбачева, делал в словах неверные ударения безо всякого умысла.
3. А вот о важности привести свою аудиторию в как можно более возбужденное состояние ораторы прекрасно знали еще до начала двадцатого века. Причем, чем больше толпа, тем сильнее роль эмоционального воздействия. К сожалению (или к счастью?) ораторское искусство постепенно угасает, и люди все чаще склоняются к анализу предлагаемых им аргументов.
С полным текстом русского перевода "По следам Его..."
можно будет вскоре ознакомиться на сайте
www.muhammadanism.org